Завоевание и дробление чередовались во времени. Если бы испанцы оказались в Мексике столетием позже, в иной точке этой петли, вполне возможно, что они встретились бы с другой, возрожденной, империей майя, подобной Майяпану, а может быть, – если недавний распад был особенно тяжелым – с изолированными деревнями земледельцев. В первом случае дворцы, храмы и искусство, вероятно, произвели бы на испанцев еще более сильное впечатление по сравнению с тем, что они увидели на самом деле. Эти общественно значимые сооружения разрушались каждый раз, когда прекращался контроль над трудовым процессом и иссякали предметы первой необходимости. В результате мелкие общества, оставшиеся после распада, переживали упрощение культуры. Несмотря на то что дворцы часто по-прежнему были собственностью майя, население, жившее в сельских районах, больше не обладало ресурсами и рабочей силой для поддержания их прежнего великолепия; в экстремальных ситуациях люди могли то переходить от земледелия к охоте и собирательству, то опять возвращаться к земледелию[961].

Римская империя в конечном счете тоже развалилась на меньшие государства. Эти государства сохранились невредимыми за счет делегирования обязанностей, связанных с управлением, землевладельцам. Такая структура превратилась в феодальную систему, форму социальной организации, которая функционально во многом эквивалентна вождеству[962]. На этом этапе общества, с точки зрения принадлежности людей к более крупной группе, казалось бы, утратили свое влияние в большей части Европы. Однако тщательное исследование показывает, что местные феодалы нанесли ущерб, но не уничтожили чувство принадлежности, испытываемое крестьянами по отношению к региону вне рамок феодальных владений. Тот факт, что нации быстро возникали в период Средневековья и по его окончании, показывает, как люди способны вновь восстановить чувство солидарности, которое уходит корнями далеко в прошлое[963].

Циклы завоеваний и распадов наблюдаются повсюду. Исторические документы изобилуют сведениями о вождествах и государствах, которые сначала приобрели новых граждан и собственность, а потом утратили после того, как размеры таких обществ слишком увеличились, чтобы они были способны сохранить свои территории. Этот феномен, который историк из Йельского университета Пол Кеннеди называет имперским перенапряжением, хотя он свойствен не только империям, все быстрее становится заметен за счет того, что чересчур честолюбивые общества могут быть ослаблены вторжениями и гражданскими войнами[964]. В такой ситуации важное значение имела экономика. Контроль над людьми в удаленных районах мог стать тяжелым испытанием с точки зрения логистики. Вероятно, существовала тонкая грань между восприятием населения из удаленных районов в качестве преимущества или помехи: либо потому, что эти люди конкурировали со своими завоевателями за ресурсы, либо потому, что они не вносили достаточный вклад, чтобы оправдать вложения завоевателя, или и то и другое. Между тем провинция крайне редко получала достаточную компенсацию за изъятые у нее ресурсы, и этот дисбаланс разжигал недовольство. Семьи, испытывающие чрезмерную нагрузку, могли уходить в глушь, где они жили, как беженцы, вне досягаемости для правительства. Тем не менее на протяжении истории тысячи раз те люди, которые предпочли остаться на своей земле, в конце концов завоевывали свою независимость, будь то за счет добровольного отступления завоевателя или в результате борьбы.