– Тони? Тони!

Видимо, он дремал, когда она приехала. Открыв глаза, он внезапно увидел перед собой свою дочь. Он не мог вспомнить, была ли она уже здесь, когда он уснул – нет, кажется, нет.

– П-привет, дорогая, – осторожно сказал он. – Приятно тебя видеть.

Корд кивнула.

– Привет.

Она опустила руки в карманы длинного темно-синего пальто, а нос порозовел от весенней прохлады – зимой она всегда ходила с розовым носом, внезапно вспомнил он; в его воспоминаниях теперь остались только летние дни. Локоны темных волос обрамляли ее лицо, формой напоминавшее сердечко. От любви и гордости за нее в груди Тони что-то болезненно щелкнуло. Он почувствовал тошноту, давно отвыкнув находиться в компании. А еще внезапное бешеное желание, чтобы она уехала: для него это было уже слишком.

Алтея стояла позади него.

– Дорогая, хочешь чашечку кофе?

– Нет, мама, спасибо.

– Тогда, может быть, чего-нибудь покрепче? Кажется, у нас оставался джин… – Алтея посмотрела на часы.

– Нет, ничего не надо, спасибо. – Корд оперлась о край стала и прочистила горло. – Я ненадолго. Вечером у меня концерт. «Мессия»[231].

– Я знаю, Искупитель мой жив[232], – сказал Тони с усилием, и вступительные аккорды арии зазвучали у него в голове.

– Твоя любимая часть! – радостно сказала Алтея.

Корд и Тони одновременно кивнули, и он знал, о чем подумала дочь: каждое Рождество в большой, просторной гостиной наверху они ставили старую, почти затертую пластинку Хорового общества Хаддерсфилда[233]. Теперь они почти не заходили в ту комнату.

– Ибо вострубит… – добавил Тони, подняв руки в попытке изобразить игру на трубе. – Помнишь, Корди?

Но его дочь уже не смотрела на него.