Хреппоправитель Хавстейнн прошел к концу стола и сел на свое сиденье. Вот до этого и дошло. Он почувствовал, что на него давят. Сейчас ему было бы лучше, если б с ним были члены совета хреппа, но преподобный Ауртни был, судя по всему, в другом фьорде, а старый хреппоправитель, Сиггейр с Сугробной реки, не вставал с постели. К счастью, его Мильда не пошла относить еду в Хуторскую хижину, когда в устье фьорда показался «Аттила», и сейчас сидела рядом, со своими встревоженными глазами – утес в дымном тумане мужа. Он бросил на нее взгляд, а потом повернулся к норвежцу и спросил, чтоб выиграть еще несколько секунд:

– Что вы сказали?

– Сколько вы хотите с нас за пользование, причал, площадку и склад? – повторил норвежец.

Исландский ленсманн достаточно долго прокопошился в этом мире, чтоб знать, что время столь же материально, как какая-нибудь гусыня, и его нельзя упускать: убежит и не вернется. Ему придется принимать решение в одиночку.

До сих пор хреппоправитель пользовался цифрой 900 крон за лето – девять стоимостей коровы – такую сумму платили норвежские китобои в минувшие годы, – но когда он стоял на причале и смотрел на все эти паруса и весь этот плавучий сосняк, она сама собой повысилась до 2 000 крон. А сейчас, когда он услышал, насколько сумасшедшие планы были у этого человека, он чуть не сказал 3 000. Другого они явно не заслуживали. Но когда он наконец заглянул в глаза капитану-трубочнику, сидящему напротив, то сам себя ошарашил фразой, которая сорвалась у него с языка:

– Десять тысяч крон.

Он услышал, как у жены спицы выпали из рук.

Что он наделал? Он их отпугнул? Ему стало все равно? Ему дым показался настолько противен? Ведь этот человек буквально выкурил его из его собственного дома. Он сам себя не понимал. Он ни в чем не проявил надменности с этим мастером шхуны, этим человеком, про которого ему было известно, что он переплыл Атлантический океан, как его счастливый тезка[114], и доплыл до Америки (букву «А» к этому слову прибавил тот капитан) и обратно. Он, исландский хреппоправитель, не только позволил себе прыскать со смеху и обвинять такого человека в незнании промысла и повадок моря, – он еще, из жадности неимущего и наглости нищего, потребовал у этого норвежца сумму, столь же безумную, как и рассуждения того человека о лове сельди в открытом море, а следовательно, крайне унизительную для такого бывалого крупного дельца. Сейчас он наверняка вскочит и быстро выйдет, уедет в какой-нибудь другой фьорд, за который дадут более хорошую цену.

Но Лауритсен вынул трубку изо рта, тихонько усмехнулся и протянул через стол свободную руку: