Норвежцы точно знали, что делали: разделка – женская работа, так оно было у них на родине, у девушек и движения быстрее, и терпение больше, а такой монотонный труд требует выдержки и точности; мужчины же больше подходят для авралов и починов и вряд ли выдержат бесконечные повторения. На родине, в Кристиансунне, бывали такие
Исландским мужчинам было странно болтаться без дела, пока женщины трудятся, но причал не мог вместить всех желающих. В этой стране испытанные работники не привыкли просто так стоять, пока девушки надрываются, так что мужчины просто не представляли, как им быть. Один из толпы не сдержался, выругал происходящее последними словами, а потом сорвал с головы шляпу и запустил ею в «эту чушь». Потрепанная светло-коричневая шляпа приземлилась недалеко от того места, где Гест рядом с Магнусом переводил дух после двенадцатого захода с тазом для акульего жира и любовался всей этой красотой. Он нагнулся, поднял головной убор, но тут же услышал насмешливые крики работников, и тут его разобрало озорство, и он зашвырнул эту потрепанную светло-коричневую шляпу еще дальше. А она вдруг важно, словно летающая тарелка, воспарила над горой сельди, а потом опустилась на ее вершину да так и осталась там лежать, словно виноградина, украшающая торт, так что ее обладателю пришлось бы ждать до конца засолки или лезть за ней, по пояс утопая в рыбьей слизи. Шляповладелец погрозил Гесту кулаком, но тот уже спрятался в толпе норвежцев и не показывался, пока тот человек (а это был один из батраков Кристмюнда) не убежал, ругаясь. Его товарищи молча стояли и смотрели, как работают женщины. Ну-ну… Селедку-то разделывать – это все равно что спицами махать – а кому потом всю эту гадость есть?
Повсюду вокруг дочери фьорда, согнувшись, корпели над селедкой; они пропустили полет шляпы, хотя он и сопровождался криками. Гест заметил, что самая проворная из работниц – очевидно, самая старшая: Хюгльюва из Лощины. Она славилась желчностью – а сейчас сияла как сама владычица света в этой куче рыбы и разделывала ее с выражением абсолютного счастья. По ней – и по всем остальным – было видно одно: слова «труд» и «работа» совершенно не подходили к этому веселью. Здесь радость лучилась как само солнце.
Капитан Мандаль стоял на палубе, радостный, утомленный счастьем, опирался на штаг, смотрел, как суетятся работники; сейчас все задвигалось: от россыпи селедки в отсеках трюма – по мокрому от слизи причалу – в сверкающую гору на взморье. И он улыбнулся про себя: какой здесь работящий народ! И погода хорошая: фьорд прямо как у нас на родине, на севере. Да и женщины красивые! Не только Сусанна: он заметил, что эти раздельщицы сельди одна другой краше. Поразительная страна! Мужчины – или одноглазые пердуны, или расфуфыренные остолопы, – а девушек таких красивых он не видел даже в старые времена в Клаксвике [127]! Девицы, как палтус, мягкие…