Гест на секунду поднял на них глаза, а потом уставился на обувь друзей и начал фантазировать, как им удалось выклянчить такие роскошные ботинки из кожи. Значит, он – убогий на иждивении общины? Раньше он такого никогда не слышал.

– Да, чтоб прокормить одну бедняцкую хижину, большой рост не обязателен.

– А еще тут подтверждается, что кто не конфирмуется, тот перестает расти, – сказал Ханс.

– Облатка, мил мой, – это хлеб жизни, – прибавил Бальдвин, искусно копируя покойного пастора Йоуна, того самого, который убился на похоронах Гвюдни и Лауры, матери и сестры Геста. Передразнивать умершего пастора было безопасно.

Гест был слишком юным для пересмешничества, и к тому же его совершенно ошеломила следующая сентенция из уст Ханса:

– Повезло тебе, что ты от французов удрал. Наживке для акул такое раньше не удавалось. А может, они тебя на другой крючок наживили? Зад тебе прокрючили? Значит, у тебя французифилис! – Да, это точно, – прибавил Бальдвин и отступил от мальчика, словно боясь заразиться.

Эти слова колотили Геста по ушам, его разум бился между ними, словно сорвавшийся камень между краями ущелья. Он почти ничего не понял. Что такое французифилис? В этот миг раздался свисток капитана. Первый день засолки сельди в Сегюльфьорде подошел к концу, и у склада началась выплата. Гесту не требовалось дополнительное приглашение, и он оставил шутников у бочек. Они так и стояли там, вытаращив глаза, в своих больших башмаках напоминая злобноватых клоунов. Да, даже Ханс с Бальдвином были слегка растерянными в этом новом норвежском мире.

Глава 16 Ночь выплат

Глава 16

Ночь выплат

Раздельщицы со вздохами распрямились, смертельно усталые и бесконечно счастливые, и позволили норвежцам созвать себя к складу, причем некоторые из них не поняли, зачем эта выплата. Зачем им получать деньги? Зачем поощрять их за участие в такой сказке? Ведь было так весело! Да и что им делать с этими деньгами? Где хранить? Бегга сорвала с себя самодельный фартук, отшвырнула и зашагала прочь, сказала, что этих денег проклятых и видеть не желает. – Но ведь эти деньги – твои! – кричали ей вслед.

– Нет-нет-нет-нет! – фыркала она.

– Твои же!

– Он все равно их отберет!

Она оставила людей с их вопросительными знаками и пошагала прочь вглубь Косы, в направлении хутора на западной стороне фьорда, Сугробной речки, – хутора, на котором она трудилась с восьмилетнего возраста, когда ее мать купили туда в обмен на молодого бычка. Она перескакивала через сожженные жиротопкой моховины на Косе, держа направление к северу от некрашеной церкви, и ее припрыжка – «по кочкам, по кочкам» – очень хорошо гармонировала с тем холмиком с тремя деревянными фасадами, который открылся у берега фьорда и изо всех сил старался быть видимым в светлой как день летней ночи. Солнце еще не взошло, но поверхность моря сияла как жидкий источник света.