Он прошел наискосок через сельдезасолочную базу, между чайками и причалом. Громкие голоса доносились с корабля «Марсей», который покоился – важный, высокомачтовый – у конца причала. Гест заметил, что на его палубе дело уже доходит до рукоприкладства. Оно разрешилось громким воплем, отдавшимся эхом среди этого спокойствия и тишины, и через пару секунд послышался громкий всплеск. Что-то явно упало за борт: человек или бочка. Норвежцы по-прежнему были верны себе.

Он шел вперед: мимо Мадамина дома, где на верхнем этаже спала прекрасная Сусанна, и далее вглубь Косы. Возле Хреппоправительского дома в предрассветном штиле виднелся Морекамень – погубитель писек, он покоился на старой колодезной кладке и сиял как слиток золота, потому что солнце еще не высушило ночную росу, покрывавшую камень сверху, и до отказа усиливало золото лучей.

«Золото пота», – такое слово излучал славный камень.

Глава 18 Батрачка приходит к себе на хутор поздней ночью

Глава 18

Батрачка приходит к себе на хутор поздней ночью

Гест увидел, как по улице впереди него ковыляет нелепое существо: то ли мужчина в юбке, то ли женщина в мужской шляпе.

Это была Хюгльюва из Лощины, идущая домой. Она подоткнула юбки и осторожно ступала по тропинке на густо заросшем туне, потому что ноги у нее почти высохли, и она не хотела вновь замочить их ночной росой. Обе руки она засунула в карманы юбки, в каждом из которых лежало по купюре, – так было надежнее. Она напевала себе под нос, скорее всего, одну из мелодий, которую раньше слышала на причале; она была необычно радостна и приосанилась в своих трех юбках. А сейчас она вынула из кармана левую руку, при этом не выпуская купюру, поправила шляпу на голове – ту самую шляпу, которую ей надо было вернуть на хутор, шляпу, которая давала ей совершенно новое ощущение: сейчас она стала не хуже людей.

И не хуже остальных женщин, – потому что ее память все еще лелеяла взгляд, который бросил на нее в разгар работы один из норвежских бондарей, – самый старший, со шрамом на лбу. Как грустно бродить по миру, когда никому до тебя нет дела! Чтоб облегчить человеку это хождение, требуется всего-то маленькая частица чужого внимания.

Но что же ей делать с этими двумя купюрами? Они были единственной тенью, омрачавшей этот день, наполнявшей ее беспокойством и страхом. Где она могла бы спрятать их от всех этих чертей-работников из Лощины: Херманна, Гюнни и всех прочих? И какова же была ценность этих бумажек? Что она могла бы на них купить? Единственное, что ей приходило в голову: в следующий раз, когда во фьорд придет бродячий фотограф, как тот датчанин, который приезжал в позапрошлом году, она заплатит ему, чтоб он съездил в Хейдинсфьорд и сфотографировал ее дочку Сигрун, которая воспитывалась там на хуторе Дом-в-Заливе: ей так хотелось видеть перед собой дома ее лицо. Может, пятнадцати крон на это хватит, может, нет. Но может быть, потом появится еще работа на засолке: люди говорили, что так сказал капитан – тот светловолосый, высокий, красивый.