– Хюлла [137]! Ты моя батрачка, а не его. Не норвега.

– Да-да.

– Батрак не может служить двум господам!

И тут Кристмюнду как будто показалось, что он был слишком резок. Он отвернулся от нее, взял трубку в зубы и пригладил свою белую шевелюру, спадавшую на лоб, сделал глубокую затяжку и придал голосу мягкости – по правде говоря, он редко разговаривал с ней так ласково, по крайней мере с тех пор, как его вожделение к ней совсем угасло:

– Хюлла, я тебя не для того кормлю, чтоб ты на других за бесплатно работала. Ты ведь и сама понимаешь, что так не пойдет.

– А я не бесплатно. Нам заплатили.

– И какими же посулами? Вам обещали, что вы после смерти попадете в норвежскую часть рая?

– Нет, нам деньгами заплатили.

– Деньгами?

Тут хозяин закашлялся – такого он еще никогда не слыхал!

– Деньгами? – повторил он, прокашлявшись. – И когда же они прибудут? Со следующим рейсом?

– Нет, нам уже заплатили. Вот… – сказала батрачка и вытянула вперед руки: в каждой из ладоней лежала фиолетовая норвежская купюра. FEM KRONER и TI KRONER из NORGES BANK [138].

Но Кристмюнд не понял Хюгльюву: он решил, что она хочет отдать эти деньги ему, – а может, она так и хотела, разбираться в этом или принимать решение было недосуг, потому что сейчас хозяин толкнул свою батрачку так, что она упала на спину, а купюры разлетелись по двору.

– Не суй мне деньги! – заорал вне себя от злости хозяин хутора Лощина, стоя над Хюгльювой, которая неудачно упала на правый локоть и морщилась от боли, – хотя выражение лица при этом у нее было скорее усталым и давало понять, что нынешняя боль – всего лишь одна из многих. – Не смей меня унижать вот таким… таким! – Он хотел добавить что-то еще, но ему не хватило слов. Но пока он вот так стоял над ней – пожилой мужчина над женщиной моложе себя, в его сознании что-то раздуло старые, давно погасшие угли, и он бросил ей, сопроводив табачным плевком, фразу: – И да, радуйся, что я тебя больше не хочу, Хюгльюва Халльдоурсдоттир!

Хозяин приблизился к ней и, судя по всему, собрался схватить, так что батрачка с трудом поднялась на ноги и попыталась ускользнуть в дальний конец двора, но тут он воткнул трубку в зубы и схватил ее за локоть – как раз за ушибленный (она издала вопль, говорящий о том, что уже давно бросила жалеть себя), притянул ее к себе и стал сдирать с нее юбки. Судя по всему, в нем пробудилось старое. Она барахталась и билась в его руках.

Вот какая сцена представилась глазам Геста, который догонял свою тень при солнце на тропинке вдоль фьорда близ хутора: беловолосый фермер перед домом сжимает женщину в юбках, а она, кажется, обронила свою шляпу. И здесь стычки, и там стычки, этот красивый день обещал завершиться конфликтом. Может, так и происходит настоящий перелом эпох: что старое время набрасывается с кулаками на новое? Он едва успел сформулировать эту мысль, как по фьорду раскатился мощный гром выстрела.