Гест резко повернулся, но нигде не увидел ни оружия, ни дыма, но заметил, что фермеру стало так же не по себе, как и ему. Кристмюнд все еще стоял во дворе один и таращил глаза на фьорд и косу. За спиной у него был виден исчезающий в доме подол юбки.

Глава 19 Плюх!

Глава 19

Плюх!

Капитан Арне Мандаль с отвращением выбежал на причал и, запыхавшись, вернулся на палубу. Где она? Почему она исчезла? Она домой пошла? Нет, вряд ли. Так ему подсказывала интуиция, а еще эту догадку подтверждало то, что он наткнулся на ее башмаки – эту обувь из мира деревянных домов, – возле бочки с селедкой на корабле, той самой, которую она засаливала, сейчас наполовину заполненной.

Он забежал под палубу, в каюты своих матросов, где все спало глубоким сном, и из каждой койки доносился облаченный в рубашки храп. Он быстро заглянул в трюм, в соленый сумрак, а потом в два шага выбежал из кубрика и потрусил по палубе. Под сенью бочки с водой лежали двое матросов в последней степени опьянения и дуэтом пели начало «Песни Сольвейг» Грига так, как ее пел бы рыбопромышленник Сёдаль, а потом смеялись до изнеможения. Капитан торопливо спросил их, не видели ли они Сусанну, но не добился толку и поспешил на корму, а оттуда – к спуску в каюты и вниз по трапу. Его собственная каюта была открыта и пуста. А каюты кока и штурмана стояли закрытыми, и из-за одной двери раздавался странный звук, подавленный стон. Мандаль набросился на дверь кока. Он вышиб ее ногой, так что она треснула, и тут увидел свой главный страх и ужас: как будто грудь ему взрезали, и он видел собственное сердце, а рядом – клыкастого волка, у которого белки глаз бесстыдно блестели, пока тот откусывал себе кусок от кроваво-алого лоскута.

Кок-датчанин Прест, охваченный вожделением, одной рукой держал за горло Сусанну, а другой лез ей под нижнее белье. В сумраке каюты сверкала украшенная веснушками сухая лысина и исчерченный морщинами лоб. Лицо было – воплощение похоти, с губ падала пена, судя по всему, он и не услышал, как распахнулась дверь. На его порочном лице не отразилось ни капли удивления. В вытаращенных глазах девушки, выглядывавших из крепкого кулака силача-коротышки, светилось обвинение и одновременно призыв: «А вот наконец и ты! Спаси меня!»

Капитан ринулся в каюту через высокий порог и сотворил то, что запрещено всем капитанам: убил своего кока.

На самом деле непонятно, убился ли тот при первом ударе. Или при втором и третьем. На самом деле непонятно даже, был ли он вообще убит, когда Мандаль втащил его вверх по трапу, так что крепкая датская башка постоянно колотилась о ступеньки под аккомпанемент горького плача, беспрестанно раздававшегося из каюты на исландском: «Нет, нет, нет!» Не ясно даже, испустил ли кок дух, когда капитан отвесил ему мощные пинки в живот и в грудь, пока тот лежал на хорошо освещенной палубе, или даже, когда его тело было свалено за борт под львиный рык капитана, с тем последствием, что кок всей своей тяжестью ухнул в море с громким «плюх!». Зато вполне вероятно, что смерть приняла его в свои объятья, когда его малорослое тело навсегда исчезло в четырехградусной воде.