Сохранять рассудок было действительно трудно. Но еще труднее было изо дня в день выполнять одни и те же действия, бороться со смертельной усталостью, безжалостными мозолями от толстенных и тяжелых сапог, подавлять чувство голода и научиться полностью его не замечать, наблюдать, как чуть ли не каждый день кто-то помирает от неизвестных болезней… и одновременно пребывать в каком-то отрешенном и подвешенном состоянии, убеждая себя, что все происходящее — дурной сон. Находиться в отдельном мирке, который был далек от настоящей свободной жизни… Мы даже не знали закончилась ли война, что происходило в немецком обществе, сколько наших городов освободили от немецкой оккупации, сколько битв выиграли советские солдаты…

Я ничего не знала. А самое страшное было постепенно осознавать, что с каждым днем мне и вовсе не хотелось узнавать что-либо из внешнего мира. Меня пугали подобные мысли.

Дни, которые я отчетливо запомнила, можно было пересчитать по пальцам. Одной из которых была февральская ночь 1944 года. Это произошло спустя буквально пару недель моего пребывания в прачечной. Среди ночи нас разбудил страшный грохот, а земля под ногами задрожала как в самом безумном кошмаре. Было ужасно страшно, во всем бараке нарастала паника. Несколько девиц стали читать «Отче наш», а кто-то даже крикнул в отчаянии: «ну вот и все!». Спросонья мы даже не сразу и сообразили, что бомбили соседний баварский город.

Из утренних разговоров надзирательниц на немецком, мне удалось подслушать, что в ту ночь английские самолеты сбросили сотни бомб на завод по производству самолетов и главный железнодорожный вокзал города Аугсбург. Последствия атаки были разрушительными как для остарбайтеров, работавших на том заводе, так и для мирного населения.

Холодок прошелся по коже, как только я осознала, что следующими жертвами атаки могли оказаться мы. И никто не знал, какая минута могла стать для него последней. Но я приняла решение, не говорить всем в бараке, что подслушала в то утро. Мне показалось правильным не нагнетать и не сеять панику среди женщин. Ведь куда приятнее жить и надеяться на спасение от рук наших солдат, чем каждую секунду гадать, когда сверху упадет очередная бомба союзников…

С того дня я была единственной, кто запер тот страх в груди, не дав вырваться ему наружу.

Мне отлично удавалось сохранять в тайне знание немецкого. Там он и не нужен был вовсе. Между собой общались мы только на русском, иногда подпевали украинским песням в бараке, когда кто-нибудь вдруг запоет, чтобы не думать о плохом. Надзирательницы раздавали приказы хоть и на ломанном русском, но мы понимали их с первого раза.