23 августа 1924 года у этой пары родилась Магдалена. Микулаш с гордостью расписался в книге регистраций как новоиспеченный отец дочери. Мы продолжали листать страницы. 28 декабря 1921 года у Микулаша родилась Ольга, но матерью была записана Сесилия. В тот раз Микулаш зарегистрировал свою первую дочь.

Узнав, что у Силки были две старшие сестры, мы были сбиты с толку тем, что матерью Ольги была записана Сесилия, а матерью Магдалены и Силки — Фани. Вернувшись назад и заглянув в свидетельство Силки, мы увидели, что регистрировал ее не Микулаш, а ее бабушка, Роза Вайс. Впоследствии мы узнали, что первая жена Микулаша, Сесилия, умерла через четыре месяца после рождения Ольги. Затем он женился на сестре Сесилии Фани, матери Магдалены и Силки. В те времена это было обычным делом. Можно лишь гадать, почему рождение Силки регистрировала ее бабушка, но она дала внучке имя своей умершей дочери.

Фрагменты пазла складывались вместе.

Следующая остановка — Бардеёв, куда, как нам известно, семья переехала после рождения Силки и откуда их на поезде отправили в Освенцим.

— Это всего в часе езды отсюда, — объяснила Ленка нам с Маргарет, когда мы спросили, сколько времени туда ехать.

Города Восточной Словакии, с которыми я теперь знакома, — Кромпахи, Сабинов, Бардеёв и Вранов — расположены всего в часе езды от Кошице и в часе езды один от другого.

И снова Ленка пустила в ход свое обаяние, и органы образования Бардеёва разрешили нам посмотреть школьные документы Силки за последние два года ее учебы. И снова нас встретила подозрительная чиновница с большим журналом в руках. Нас попросили показать удостоверения, сняв с них копии. Только после этого нам разрешили заглянуть в журнал.

Эта чиновница тоже увлеклась историей Силки и даже без нашей просьбы принялась искать табели успеваемости сестер. Я робко попросила разрешения сфотографировать табели, и на этот раз мне разрешили. Мы с Маргарет достали телефоны и принялись щелкать. Ленка и Анна переводили нам табели. Мы многое узнали: способная Силка преуспела в гимнастике и математике. Была указана их вера — иудаизм, а также занятия отца — водитель и разнорабочий.

Выйдя из здания на жаркое и яркое солнце, мы прошли по той же улице всего несколько сот метров и оказались у дома, в котором жила Силка с семьей.

Мы шли к ее дому по удивительно пустынной улице — вероятно, из-за сильной жары. Подходя к дому, мы услышали звучащую по радио музыку в сопровождении подпевающих голосов.

Я нарочно подходила к дому с противоположной стороны улицы, чтобы рассмотреть здание целиком, увидеть крышу, очертания окон и дверей. С той стороны дороги мне были видны поющие — двое рабочих, заменяющих деревянную обшивку на доме, соседнем с домом Силки. Анна шепнула мне, что они поют украинскую народную песню. Она напомнила мне, что мы сейчас недалеко от границы с Украиной и что жители Бардеёва говорят на этом языке наряду с венгерским и, возможно, польским. И снова я была смущена собственным языковым невежеством. Я так восхищалась своими многоязычными сопровождающими. И я поняла наконец, как Силке удавалось общаться в Воркуте, — вероятно, она бегло говорила по-русски.

Я разглядывала дом Силки, выкрашенный в пастельные зеленоватые тона, с белыми оконными рамами и дверью, открывающейся прямо на мощеную улицу. Над входной дверью два мансардных окна, позволяющих обитателям дома выглядывать на улицу. Я подумала, что одно из них могло быть окном спальни Силки. Там есть еще внутренний дворик, в который можно попасть через двойные деревянные двери.

Я дотронулась до двери, ведущей в дом. Дверь была новая — вероятно, не та, через которую Силка и ее родные попадали в свое жилище. Питали ли они надежду, что однажды вернутся сюда?

Думаю, Силка надеялась.

Дорога в синагогу по жаре, без возможности спрятаться в тень, была изматывающей. Нас встретил один из членов Комитета по сохранению еврейской общины Бардеёва. Он собирался показать нам как старую, так и новую (1950-е) синагогу. Подходя к небольшому незатейливому новому зданию, мы услышали доносящееся изнутри завораживающее пение. Войдя, мы собирались пойти в молельню, но остановились, все во власти музыки. Перед нами был хор примерно из двадцати мальчиков и девочек, в сопровождении квартета поющих чистейшими голосами, многократно отражавшимися от стен и западавшими мне в душу.

В неудержимом порыве мы с Маргарет сплели руки, не отрывая взгляда от представшего перед нами видения. Я почувствовала, как у меня по щекам катятся слезы. Когда песня смолкла, я увидела, что Маргарет утирает слезы. Ленка и Анна, не удержавшись от эмоций, обняли нас. Анна сказала, что дети пели словацкую любовную песню.

Мы остались послушать еще одну песню, причем музыканты не обращали на нас никакого внимания. Потом наш провожатый провел нас вверх по лестнице на небольшую галерею. Здесь нам показали фотографии и рисунки, выполненные детьми, — единственное, что осталось от еврейской общины Бардеёва, существовавшей до 1942 года.

Выйдя из здания, мы сделали не более десяти шагов до старой синагоги. Я ожидала увидеть там темноту, но, открыв дверь, мы были ослеплены ярким светом. Часть крыши была разрушена, и руины освещались летним солнцем. Часть пола также отсутствовала, под сломанными досками была видна земля. В угол были задвинуты уцелевшие скамьи. Мы подняли глаза на балкон, где, вероятно, сидела Силка с матерью и сестрами, пока отец молился внизу. Разрушенное здание как символ разрушенных жизней, но по-прежнему несущее в себе духовную силу, когда-то поддерживавшую многих.

Нам предстояло увидеть еще одно место. Пройдя через ворота, мы попали в сад с зеленой травой, живописными цветами и мраморной стеной. Мы прошли вдоль стены, выискивая взглядом имена, которые не надеялись найти, но все же нашли. Здесь были перечислены имена евреев из Бардеёва, не выживших в Холокост. Здесь мы нашли имена Силки, двух ее сестер и их отца. Как и в базе данных Холокоста, изученной нами, Силка была внесена в списки погибших. Записей о ее матери не было, и мы не смогли выяснить, что с ней стало. Лале говорил, что Силка была единственной из ее ближайших родственников, кто выжил в Холокост, что ее отца сразу по прибытии в Освенцим отправили в газовую камеру, а сестры и мать умерли позже. Другие устные и письменные свидетельства о Силке подтверждают это.

На обратном пути в Кошице мы с Маргарет почти не разговаривали, погруженные в мысли о том, что только что узнали и увидели. Я пыталась не смешивать душевный подъем, вызванный узнаванием фактов о довоенной жизни Силки, с чувством печали о загубленных жизнях и сопереживанием страданиям стольких людей. Я стояла у красивого дома, но его красота тускнела при мысли о том, что случилось с его законными владельцами.

В той поездке перед возвращением в Австралию мне оставалось сделать одну последнюю вещь. Владелец книжного магазина в Кошице попросил меня выступить в его магазине перед местными жителями. Пришедшие люди, человек пятьдесят, втиснулись в очаровательное помещение. По временам переводчик терялся, и слушатели начинали помогать ему. Возник один большой, шумный разговор.

Я рассказывала им о Лале. Над историей Силки я в то время еще работала. Заканчивая беседу, я сказала им, что приехала в Кошице для изысканий по моей следующей книге — «Дорога из Освенцима». Сидящий в середине толпы пожилой мужчина поднял руку и спросил: «Это о Сесилии Ковачовой?» (Он употребил ее фамилию по мужу.) Я подскочила к нему, говоря — да это она, и знал ли он ее? Он сказал, что она была его соседкой и что он хочет рассказать мне о ней.

Мы уселись на табуреты — Михаэль, Маргарет, переводчица и я. Михаэль, худой, сутулый мужчина с горящими живыми голубыми глазами, сел рядом со мной. Он рассказал, что несколько десятилетий подряд жил с Силкой в одном многоквартирном доме и что они с ней были единственными евреями в этом доме. Они с Силкой признавали друга товарищами по несчастью, испытавшими на себе Холокост, но держали это в тайне — при коммунистическом режиме Холокост нельзя было обсуждать. Он хотел, чтобы я послушала его историю: во время Холокоста его, ребенка в то время, прятали, передавая из семьи в семью неподалеку от гор Татры. Они с Силкой хотели вместе съездить в Израиль, но ни один не съездил. Мне очень повезло, что я встретила его и услышала его историю.

Я часто повторяю слова «для меня большая честь...». Это потому, что я действительно почитаю за честь эту возможность рассказывать мои истории, встречаться и беседовать со многими людьми по всему свету. Надеюсь, рассказав историю Силки, я отдала ей должное, как в свое время обещала Лале. Для меня большая честь воспользоваться этой привилегией.

8 Цена слушания

8

Цена слушания

Подчас мы не нуждаемся в совете. Нам нужно лишь, чтобы кто-нибудь нас выслушал.

«Он в порядке». Мой стандартный ответ на вопрос родных «Как там Лале?», когда я возвращалась от него на протяжении полугода нашего общения.

Лале Соколов встречался с моими близкими, флиртовал с моей молодой дочерью, шутил с моим мужем, говоря, что я могла бы быть его женой, а была подружкой. Трое моих взрослых детей и мой муж полюбили этого очаровательного старого хитреца, поэтому они стали замечать мою сдержанность и нежелание делиться новостями о Лале и рассказанными им историями.