Лале объяснял мне, что Г ита хотела оставить их прошлое за спиной. Она часто спрашивала его: как у нее наладится хорошая и счастливая жизнь, если постоянно говорить о Биркенау, о том, что она потеряла почти всех своих родных? И Лале, и его сын Г ари много раз говорили, что Гита почти ничего не рассказывала в присутствии Гари. Лале был более откровенен с сыном и рассказывал ему о своей работе татуировщика. Да, он и Гита записывали видео для «Фонда Шоа» Университета Южной Калифорнии, но, согласившись тогда на интервью, они считали, что эти записи не предназначены для публики. За исключением этого интервью, Г ита почти ничего не рассказывала. Друзья Лале, с которыми я встречалась, также подтверждали, что она не участвовала в разговорах о выживании во время Холокоста. Они говорили, что она слушала, не вступая в беседу. Лале признавался, что они с мужчинами разговаривали об этом, зная, что разделили одну и ту же судьбу и могут свободно общаться между собой, что никто не станет судить, что в их компании нет места стыду или чувству вины. То время, когда женщины после вечерней трапезы в Шаббат уходили на кухню прибираться (его слова!), мужчины посвящали разговорам о пережитой вместе трагедии.

Почти сразу после смерти Г иты Лале испытывал неодолимое желание найти человека, способного пересказать миру его историю о девушке, которую он держал за руку, — о девушке в лохмотьях, с бритой немытой головой, укравшей его сердце. Он также чувствовал, что если он заговорит и люди его услышат, то Холокост больше никогда не повторится. Будучи очень умным человеком, он понимал: поколение выживших в Холокост людей, завершая свой жизненный путь, стремится выговориться, а остальным людям необходимо услышать их и извлечь уроки из их рассказов. Казалось, Лале считает своим долгом поведать свою историю до того, как воссоединится с Гитой.

Я убеждена, что Лале никогда не стремился обнаруживать свои потаенные переживания, вызванные событиями, свидетелем и участником которых он был. Полагаю, поначалу он намеревался сдерживать эмоции и просто изложить мне факты, как он их помнил. Только начав по-настоящему доверять мне, он позволил себе открыться передо мной. Потом, до конца своих дней, он не

один раз проговаривался, извлекая на свет божий фрагменты, запрятанные так глубоко, что казалось, он сам удивлен тем, что озвучил их. Как я уже упоминала, именно так я впервые услышала о Силке Кляйн.

Однажды мы поехали с ним в кафе, где встретились с его друзьями. Они уже знали, что я пишу историю Лале, и стали с большим юмором рассказывать собственные истории, спрашивая его: «Ты ей (мне) это рассказывал? Спорим, ты не рассказывал ей о...» — обычные шутки, которые любят откалывать мужчины, что вызывает любопытство у присутствующих женщин. На этих неформальных кофейных посиделках я слышала в основном о счастливой жизни Лале и Г иты в Мельбурне, о вечеринках, на которых встречались эти друзья. Когда мы вернулись в дом Лале и я отказалась от очередной чашки кофе, то заметила, что он в задумчивом настроении. Смешки и легкость исчезли. Мы

сели за стол, он повернулся ко мне и спросил:

— Я рассказывал вам про Силку?

— Нет, а кто она такая? — отозвалась я.

— Она была самым смелым человеком, — ответил он и, погрозив мне пальцем, добавил: — Не самой смелой девушкой, а самым смелым человеком из тех, что я знал.

Я попросила его рассказать о ней больше, но он покачал головой, отвернулся от меня и склонил голову. Я видела его дрожащие губы, а потому не стала настаивать, переключилась на менее болезненную тему, но понимала, что ему необходимо, чтобы я выслушала эту историю. Постепенно на протяжении следующих месяцев он рассказывал мне о ней, всегда завершая разговор словами:

— После того как напишете мою историю, вам надо написать историю Силки. Хочу, чтобы мир узнал о Силке.

Подчас Лале с трудом находил слова для описания того, как Силка выживала в Биркенау. Он не мог или не хотел использовать слово «изнасилование». Вместо него он обычно говорил:

— Он заставлял ее делать это.

— Что делать? — спрашивала я.

— Спать с ним, вот что, — бормотал он и отводил

взгляд.

А иногда, подняв руку над головой, он говорил:

— Он был наверху. — Затем опускал руку. — А она внизу. Как она могла сопротивляться ему? — Качая головой, он все повторял: — Мы ничего не могли поделать, чтобы помочь ей, чтобы спасти от этого негодяя из Биркенау или от того, что случилось с ней позже. — И добавлял: — Будь с нами Гита, она бы вам рассказала. Она ездила к Силке в Словакию, когда та выбралась из Сибири, женщины разговаривали обо всем.

Лале не довелось прочитать свою историю в виде романа, но он прочитал ее в изначальном формате, как киносценарий. По прошествии года я закончила первый черновой вариант и, сидя с ним в день его рождения за чашкой кофе с тортом, купленным в местном кафе, я вручила ему свой подарок. Он развернул бумагу и увидел мой первый черновой вариант сценария «Татуировщик из Освенцима» в переплете. Отставив торт в сторону — Лале никогда не отличался хорошим аппетитом, — он стал листать страницы. Но он не читал текст, а лишь отыскивал на каждой странице имена — свое и Гиты. Он весь сиял, то и дело посмеиваясь. Никогда не забуду этого смеха. Для нас обоих момент был замечательный. Когда в тот вечер я уходила, он продолжал прижимать рукопись к груди. Было ощущение, что я вернула ему маленькую частичку Гиты в виде слов — слов, которыми он поделился со мной.

Мне повезло. Местная кинокомпания приобрела у меня сценарий. В течение следующего года Лале помогал этим людям дорабатывать мой изначальный сценарий. Все изменения и редакции были ему предоставлены. Он сделал свои замечания, но в целом был доволен тем, как я подала его историю, в особенности тем, как я написала о Гите. Он перестал повторять при каждой нашей встрече: «Мне необходимо быть с Гитой». Теперь он хотел прожить как можно дольше, чтобы увидеть их историю напечатанной.

К сожалению, этого не случилось. Он умер 31 октября 2006 года, через три дня после своего девяностого дня рождения, через три года после нашей первой встречи.

Неправильно будет сказать, что в процессе изложения своей истории Лале утратил боль, муку и чувство вины. Многое из этого он донес до конца. Но я уверена: то, что он общался со мной, зная, что его история будет рассказана, в какой-то степени помогло облегчить бремя, которое он нес всю свою жизнь. Я постоянно наблюдала, как его свободное изложение, чувство надежности и сознание того, что я оценю его рассказ, помогали ему вновь ощутить любовь к жизни.

Лале часто повторял вопрос, в ответ на который я закатывала глаза и смотрела на него.

— Я рассказывал вам о?..

После этой вводной фразы могло последовать то, чего я не слышала прежде. Это не очень помогало, если я полагала, что выслушала его историю целиком и кто-то читает очередной вариант моего киносценария.

Он был в особенно игривом настроении в тот день, когда

спросил меня:

— Я рассказывал вам, что я был плейбоем?

Моя первая реакция притворного неодобрения заставила его быстро уточнить, что он говорит о своей жизни до Гиты. Занятно было слушать, как он рассказывает о своей жизни «плейбоя» в Братиславе до депортации: сшитые на заказ костюмы, начищенные ботинки, уложенные в салоне волосы, предмет его гордости — телосложение. «У меня было столько девушек!» — говорил он. Хорошая работа давала ему деньги на еду и вино, на развлечения, дизайнерскую одежду. Расхаживая по гостиной, он забывал обо мне, возвращался в то время и место, подробно описывая свою жизнь. И какая это была жизнь! Молодой человек, не упускающий ни одного момента, хватающийся за любую появившуюся возможность, он был преисполнен надежд на будущее. Мне было приятно видеть, что он немного расслабился, вспоминая о жизни до Освенцима, о времени, потерянном для него. Он никогда уже не вернется к мечте о том ярком будущем — Холокост перечеркнул те счастливые времена.

Я завороженно слушала его воспоминания о красивых женщинах и завидном образе жизни, переводя взгляд с взволнованного старика 88 лет на фотографию Гиты в рамке. Казалось нелепым, что он впоследствии влюбился в таком месте и при тех обстоятельствах. Он часто говорил, что твердо верил в то, что выживет в Освенциме-Биркенау и вернется к своей жизни в Братиславе. Наверняка, это была бы жизнь с одной из тех красивых женщин, которую он знал и к которой надеялся вернуться? Он признался, что встречался необязательно с еврейскими девушками, что некоторые из его подружек не были еврейками. И вот он держит за руку ту молодую девушку, одетую в лохмотья, а через много лет говорит мне: «В ту же секунду я понял, что никогда не полюблю другую». Что же такое в Гите околдовало нашего плейбоя? Он говорил, что дело было в ее глазах — черных, живых, взгляд которых приковывал к себе. В том жутком обиталище смерти он увидел в этих глазах вызов и желание выжить.

По мере того как Лале постепенно открывался передо мной, хотя я часто наблюдала его в подавленном состоянии, я все больше убеждалась в том, что процесс рассказывания истории помогает ему исцелиться. Для него это было как физическое, так и эмоциональное исцеление. Снова смеяться, общаться с друзьями и знакомыми, ходить со мной в кино и кафе, покупать и готовить еду для нас обоих, проводить время с моей семьей. И потом, были еще танцы с Тутси. Он брал несчастную собаку за передние лапы и кружился с ней по комнате. Я говорила ему, что это рискованно для человека его возраста.