После опубликования в январе 2018 года «Татуировщика из Освенцима» я получала по электронной почте тысячи писем. В основном это короткие письма, выражающие признательность и благодарность за то, что я рассказала эту историю. Однако многие люди идут дальше, рассказывая о трагическом или травмирующем событии в своей жизни, часто происшедшем недавно и отнявшем у них надежду на будущее. Читая историю Лале и Гиты, они вновь обретают надежду. Читая об их любви, мужестве и выживании в один из самых темных периодов новейшей истории, мои читатели пишут, что находят в себе силы обрести утраченные мечты для себя и любимых людей. К тому же мне приходит много писем от читателей, у которых есть собственные удивительные истории, и они просят совета и помощи в том, как изложить их. Я также общаюсь с читателями, которые познакомились со мной на моих выступлениях, или смотрели мое интервью по телевизору, или слушали меня по радио. Я испытываю большое удовлетворение оттого, что многих людей взволновали рассказанные мной истории и что они хотят связаться со мной.

Однако из всех писем, пришедших по электронной почте, самым ценным для меня стал имейл, который я получила, находясь в Южной Африке, и который побудил меня дважды за полгода посетить Израиль. Благодаря этому я расскажу еще одну удивительную историю о мужестве, выживании и надежде. На этот раз я буду писать о любви трех сестер. То, что я услышала в голосе девяностодвухлетней женщины, привлекло меня к ней, к ее стране, ее истории. Иногда для этого многого не нужно. Вами руководит интуиция, отточенная за десятилетия открытости к людям и внимания к их рассказам. Если не бояться при встрече с незнакомыми людьми показаться уязвимым, зная, что придется быть честным и открытым, прежде чем они откроются вам, то вы будете вознаграждены.

В других случаях я отвечала на письма и навещала пишущих мне, поскольку считала это правильным. Тем самым я признавала их искренность, когда они делились

своими чувствами, возникшими при чтении историй о Лале,

Гите и Силке.

Во время упомянутой поездки в Нью-Йорк договорилась о визите в наркологический центр Нью-Джерси по следам письма, полученного от работавшего там психотерапевта. Женщина писала, что на нескольких молодых людей, проходящих в центре реабилитацию от наркотической зависимости, подействовала история Лале Соколова и они прониклись вдохновением и надеждой.

Больше двух часов я беседовала примерно с пятьюдесятью молодыми мужчинами и женщинами, рассказывала им не вошедшие в книгу эпизоды из жизни Лале и Г иты, выслушивала их истории о выживании. Каким бы трагичным ни казалось прошлое многих из них, меня невероятно вдохновила их решимость справиться со своими проблемами и найти путь к новой жизни, о которой они теперь осмелились мечтать. Учеба, работа, стремление наладить серьезные отношения и вернуться в свои общины. Надеюсь, эти молодые люди достигнут своих целей. Мне сказали, что многие из них не смогут вернуться в свои семьи, которые живут поблизости, поскольку кто-то из их близких по-прежнему сидит на наркотиках. Молодые люди воспринимают это как должное. Они намерены прожить жизнь наилучшим образом, как Лале и Гита после войны. Меня восхитили также профессионалы, работающие в этом центре, обучающие и поддерживающие молодежь. Они преданы своему центру и неустанно работают для поддержания мужества этих молодых людей, пожелавших постоять за себя. Я искренне благодарна им за то, что связались со мной и пригласили в свой центр. После возвращения в Австралию я получила письма от всех, с кем встретилась в тот день, и каждый писал о том, как много значила для него наша встреча.

Я хочу, чтобы они узнали, какой важной для меня была встреча с ними. Я с гордостью рассказываю о проведенном с ними времени, я часто о них думаю. Я слушала их, они слушали меня. И я прислушивалась к своему внутреннему голосу, говорившему мне, что этот опыт окажется неоценимым. Так оно и вышло.

Вот история, рассказанная мне моим братом Иэном, о том, как научиться прислушиваться к себе.

История Иэна

На следующий день после того, как мне исполнилось шестнадцать, моя мать сказала, что завтра я не пойду в школу, а поеду в Окленд. Я мог на пальцах одной руки сосчитать, сколько раз был в Окленде, и подумал, что эта поездка — подарок на день рождения.

В поезде мне сказали, что нас отведут к офицеру по вербовке в Военно-морские силы Новой Зеландии. Моего старшего брата призвали четырьмя годами раньше, и я подумал, что мы навестим его. Поначалу до меня не дошло значение слов «офицер по вербовке».

Нас привели в кабинет, и я молчал, пока моя мать проходила собеседование вместо меня. Следующее, что я помню, — меня попросили подписать какой-то документ. Я соглашался двенадцать лет служить во флоте. Я должен был немедленно приступить к подготовке, но двенадцатилетний срок должен был начаться лишь через два года, когда мне исполнится восемнадцать, а пока я был несовершеннолетним. Мне никогда не приходило в голову спорить с матерью. Я слепо верил, что она знает, что для меня лучше. Неужели я ошибался?

Через несколько недель меня нарядили в форму ВМФ, и вместе с десятками других наивных, впечатлительных парней я начал проходить обучение. В нашей группе женщин не было. С первого дня я возненавидел флотскую жизнь. На протяжении двух с половиной лет я терпел унижения, наказания тяжелой работой и оскорбления, сопровождавшие обучение. Единственным спасительным утешением была дружба.

За три месяца до моего девятнадцатилетия мы с двумя парнями-матросами поехали на мотоцикле. На проселочной дороге в окрестностях Окленда в нас врезалась легковая машина. Двое моих друзей погибли, я выжил. После их похорон я решил, что и дня больше не пробуду в Королевском новозеландском флоте ее величества. Будучи уже совершеннолетним, я написал прошение об освобождении от контракта. Мой командир, унтер-офицер, попросил меня зайти через некоторое время, в расплывчатых выражениях говоря, что меня не освободят, я должен отслужить положенный срок. Мол, военноморские силы сделают из меня мужчину.

Правила позволяли писать прошение об освобождении от контракта каждый месяц. И я каждый месяц подавал прошение, но каждый раз мне отказывали. На следующий день после третьего отказа я шел с друзьями через верфь, когда нас остановил наш командир. Подойдя ко мне почти вплотную, он выпучил глаза и сказал, что ему не нравится моя прическа и я должен постричься. Я понимал, что он пытается унизить меня, но мне уже было на все наплевать — я просто хотел уволиться. На следующий день я поехал в Окленд и постригся.

В понедельник он вызвал меня и осмотрел мою стрижку:

— Я велел тебе постричься.

— Я постригся, сэр.

Он сказал, что эта стрижка не соответствует стандартам военно-морского флота, и спросил, где я был. Я назвал ему парикмахерскую в Окленде. Тогда он поинтересовался, сколько я заплатил. Я ответил, пятнадцать долларов, стандартная стоимость стрижки в то время. Он попытался высмеять меня перед моими друзьями, говоря, что я потратил деньги зря, затем велел сесть в его машину, так как собирался отвезти меня к флотскому парикмахеру, но я отказался и ушел.

Потом меня отвели к его командиру, а затем к командиру этого командира, пока я не оказался перед командиром базы. Когда и он сказал, что я должен постричься, я отказался. Я выполнил приказ и уже постригся.

Меня немедленно обвинили в сознательном неповиновении прямому приказу и посадили в камеру. На заметку: если два человека не выполняют прямой приказ, это расценивается как мятеж. Была пятница, на следующий день мне исполнялось девятнадцать, и мои родители запланировали вечеринку для всех моих флотских товарищей у себя в доме, находящемся в часе езды на юг от Окленда.

Я отпраздновал свои девятнадцать лет в камере, пока мои товарищи отправились в дом моих родителей на мою вечеринку.

В понедельник состоялся военный суд. Мой адвокат сказал, что мне не надо ничего говорить, что он попросит о снисхождении, поскольку я расстроен смертью двух своих ближайших друзей, погибших у меня на глазах. Присутствующий командир рассказал судье об инциденте. Судья спросил, не отказался ли я сознательно выполнить приказ старшего офицера. Я не стал молчать, как просил меня об этом адвокат.

—Да, сэр, я сказал ему, чтобы отстал от меня, и то же самое скажу вам!

Излишне говорить, что меня признали виновным и приговорили к девяти месяцам военной тюрьмы.

Снова в камеру. Через пару дней я прошел медицинский осмотр на тот предмет, смогу ли я выдержать заключение. Ответ был положительным.

В тот день, когда меня должны были отвезти в тюрьму, за мной приехал офицер войск связи. Он сказал, что ему надо остановиться у своего офиса и забрать почту. Я совсем не спешил в тюрьму.

Вскоре он вернулся и сел в кабину пикапа:

— Назови свою фамилию и дату рождения. — (Я назвал.) — Это твой счастливый день, — сказал он, а затем зачитал один из присланных приказов.

Командующий эскадрой Окленда приказал освободить всех матросов, приговоренных к тюремным срокам. Он отметил, что я несколько раз писал прошения об увольнении, что я, очевидно, не хочу служить во флоте, а потому должен быть немедленно уволен. Это увольнение стояло всего на одну ступеньку выше увольнения с лишением прав и привилегий.