– Мама сегодня купила мне единорожку, – делится радостью Таська.

А вот для нее дом вобрал в себя все тепло, таящееся в этом слове. Ее принимают, пытаются понять, балуют. И ей пока не страшно прийти жаловаться маме, но однажды она совершенно точно дорастет до стыдного возраста, когда проблемы из общих превращаются в личные.

– Если будешь хорошо себя чувствовать, – говорит мама, добавляя взглядом пронзающее «и вести», – в выходные все вместе погуляем. Нам нужно отдохнуть.

Вот только в этом «нам» совсем нет нас, есть только вечно уставшая королева-мать, лечившая ночью игрушки, пока папа отсыпался перед работой, а Димка лежал лицом в стену, чувствуя себя бесконечно виноватым. Будто и правда он зачем-то испортил Таськиных плюшевых малышей. Мама старательно не сердилась, даже приняла объятия. А затем Димка прогулял. Но страшнее всего то, что совесть почти даже не покусала его, а за подобные вещи должно быть стыдно.

– Конечно. – Переборов искреннее желание оскалиться, Димка улыбается уголками губ и кивает.

– И чтобы всю домашку сделал, – продолжает мама уже чуть строже.

Сегодня они не пьют чай – и это еще одна вещь, за которую Димке должно быть стыдно. И хоть Таська, раскинув руки, открыто назвала себя подстрекательницей и истребительницей пусть не вампиров, но крутобоких колобков – и даже вспомнила целых два сложных слова, – Димка старший, а значит, ответственный. Он хотел отшутиться, что мозги ему только обещала подарить Роза, совсем скоро, на шестнадцатилетие, но дергать струны маминых нервов не отважился: еще порвет.

Поэтому после ужина дети идут в комнату. Таська – выводить на линованной бумаге непослушные дрожащие буквы, Димка – делать почти то же самое, но с умелым наклоном влево. Они сидят за одним столом и шуршат страницами и ручками, стараясь управиться побыстрее. Таська иногда поворачивает к Димке свою тетрадь, с гордостью демонстрируя целую стайку «а», которую ведет за собой большая, заглавная. Димке это кажется беззвучным криком – выглядит даже забавно. Но он не говорит об этом: вдруг сияющая Таська погаснет, а ему, как ни странно, нужен этот самый свет.

– Так что там с рыбкой? – спрашивает наконец Димка, вложив закрытую тетрадь между страниц учебника – на случай, если мама решит поймать его на очередной лжи.

– Птичка не съела ее. – Таська продолжает чертить, усердно, высунув кончик языка. Ей нравится учиться, только когда она видит результат, – в такие моменты лицо ее начинает напоминать маленькое румяное яблоко, вот как сейчас.

– А когда ты успела поговорить с птичкой? – Димка держит себя в руках, чтобы не напугать Таську чрезмерным любопытством. Чтобы не объяснять потом, почему жизнь рыбки так ценна. Сестра и без того потеряла бы плюшевых малышей, если бы не умелые мамины руки.

– Она прилетала к нашему окну перед рассветом. А ты спал. – В голосе прорезается мама, ее попытки пристыдить непутевого сына, который не вышел встречать гостей. – Она просила передать тебе, что рыбка не сломалась. Ее можно починить. Ну, ты поймешь. – И Таська отмахивается. В отличие от Димки, она не понимает, и ей это не нравится, даже буквы под руками начинают растекаться, отказываясь стоять друг рядом с другом. – Я ее спросила, зачем она съела рыбку, если рыбка такая важная… – Таська медленно закипает, щеки сильнее наливаются румянцем. И, чтобы маленькая принцесса не взорвалась, Димка перехватывает ее руку, помогает нарисовать ровный овал, усмиряя растущий гнев.

– Вот так она не завалится, – мягко говорит он, дорисовывая крошке «а» недостающую ножку.

– Спасибо, – вежливо отвечает Таська и вновь смолкает, ей нужно время – повторить неподдающиеся буквенные изгибы.

Димка не торопит ее. Наоборот, открывает окно, впуская в комнату пахнущий городским вечером воздух и радостные визги с детской площадки. Димка смотрит за дома, далеко-далеко, насколько позволяют очки. Где-то там, ближе к границе, за которой мирно встречает конец дня замкадье, ищет и пытается не потеряться храбрая Роза, которую охраняет верный Цербер-Тоха, наверняка пускающий в закатную рыжину дымные облака.

– Вот я ее спросила. А она сказала, что важные там все, не только рыбка. Но и вывертыши. И маленькие летучки. И старый рыбак, – перечисляет Таська, разве что пальцы не загибает, а потом бормочет, продолжая возиться с буквами-бочонками: – Меня пугают птички… кроме воробышков и попугайчиков.

У любого правила, даже вымышленного, существует ряд исключений. Так, вне загона с птичьим страхом живут они, маленькие пернатые шары, которые наверняка тоже могут клюнуть, но Таська готова простить им даже это, пока они выглядят как плюшевые игрушки с маленькими лапками. К тому же у некоторых попугайчиков – и это особенно умиляет ее – есть красные пятна на щечках. «Он стесняется, – важно сообщает Таська, едва завидев одного из таких. – Не смотри на него».

Почему-то за границами страха топчется и Ада. Иначе Таська даже не смогла бы с ней заговорить. Но она, судя по сдвинутым к краю растениям, даже забиралась на подоконник. Димка представляет, как Таська знакомит Аду с плюшевыми малышами. У Таськи почти нет друзей, но если вдруг кто-то проявляет к ней интерес и не раздражает (Димка представляет это в виде диаграммы Венна), то она начинает делиться, как клетка, на множество разных Тасек, каждая из которых старается привнести что-то свое.

– Но эта хорошая. Хотя у нее страшные ноги. Как две рыбы, – продолжает размышлять Таська, перескакивая на очередную строчку, чтобы заполнить ее выводком букв. – Дима, а все чудовища злые?

И этот удивительный вопрос камнем падает в черный омут, тревожа вежливых чертей. Конечно, если верить маме, Таське рано знать многие вещи, пускай она и маленькая любопытная леди, порой подмечающая что-то вернее взрослых. Но Димке интересно вглядеться в круги на темной глади, в свое дрожащее смазанное отражение, и подумать, как много от чудовища в нем самом. И как сильно сломается он, если однажды вдруг проиграет.

Игра не просто так впустила еще и его, за компанию с Таськой. За себя Димка не боится, он считает, это нормально – иногда покрываться трещинами. Если не растеряешь фрагменты, их можно запросто вернуть на места. Без Таськи он, умело собирающий собственные осколки, Игре совершенно не интересен. Но рядом с ним маленькое живое сердце, не умеющее справляться с болью, уязвимое и потерянное даже в привычном мире.

Игра – любопытный ребенок, и сейчас Димке кажется, будто ей наскучило ломать то, что ломается просто. Может, он все придумывает, может, у него синдром восьмиклассника[14] и на самом деле у шкатулки в цветах ночной Москвы нет никакого двойного, а то и вовсе тройного дна. Но, если верить Тохе, за сильных противников – опыта больше. А Димка уж явно покрепче и повыносливее маленькой принцессы.

– Нет, Тась. Не все, – честно отвечает Димка, вспоминая Аду, которую сложно назвать злой, скорее агрессивной. – Они просто сломанные.

– Как вы с Тошей и Розой? – Таська наконец поднимает голову и хлопает ресницами, подходящими для рекламы какой-нибудь модной туши.

– Хуже, Тась. Их не только разбили, но и забрали то, из чего они состояли. Спокойствие, сон, радость… – Димка смотрит на нее, полуобернувшись, уголком глаза замечая мельтешение за окном – там бредут домой напоминающие муравьев люди. – Забрали как трофей. И теперь некоторые даже и не помнят, как чувствовать. Не помнят и злятся на тех, кто еще не разучился.

Но Таська не понимает: слишком сложно, слишком мудрено для девочки, которую отказываются слушать даже буквы. И Димка пытается снова, приводя в пример не абстрактные чувства, а плюшевых малышей. Например, Таське не разрешают брать на площадку зайку, боясь, как бы она, тихая и скромная, не осталась без него. Ведь другой ребенок, взращенный на добром правиле о том, что делиться непременно нужно – в одностороннем порядке, – может отобрать игрушку, с интересом наблюдающую за Таськиным строительством. А там и – по неосторожности или из жестокого любопытства – выдрать зайке пуговичные глазки. Ведь тот, обычная мягкотелая кроха в изящную клеточку, не умеет толком ничего – ни ходить, ни говорить.

Такие сравнения ближе, от них у Таськи краснеют глаза, и она закрывает уши ладонями, чтобы в них больше не сыпались ужасные слова. Губы дрожат, угрожая вот-вот выпустить наружу возмущенный писк. И Димка понимает: хватит. Он берет в одну руку живого и целого клетчатого зайку, в другую живую и целую Таську с кошачьей мордочкой на груди и прижимает к себе, отдавая последние крохи тепла.

– Не делай так больше, Дима, – сквозь всхлипы просит Таська, понемногу успокаиваясь.

Только бы мама не услышала, только бы мама не заметила, что́ ее непутевый сын опять сотворил, не подумав. Но мама не возникает в дверях ужасом, летящим на крыльях халата, она вся ушла в расслабляющую музыку, лопающуюся в наушниках пупырчатым полиэтиленом. Проворачивая колки, мелодия ослабляет натянувшиеся нервные струны, делает маму мягче. И не пропускает в ее кокон лишние звуки.

В тепле, на жестких Димкиных коленях, Таська закрывает глаза и причмокивает. Слезы отнимают слишком много сил, которых у нее и так немного. Тем более вечер уже раскинулся над городом, укутав его темнеющей прохладной синевой. Под окнами моргнуло и распахнуло сияющие глаза многоглазое фонарное чудовище, неустанно наблюдающее за теми, кто возвращается домой или, наоборот, из дома бежит – к бедовым приключениям, в подкрадывающуюся ночь.