«Надо отдохнуть», – думает Димка, глядя, как Таська тянет в рот большой палец и пытается свернуться беззащитным клубочком. Но беспокойство, бьющееся изнутри о грудную клетку, твердит, повторяя заклинанием: «Не время». Он должен увидеть Аду. И узнать, где можно – если еще, конечно, можно – найти Машку, чтобы попытаться собрать ее из осколков, хотя бы отдаленно напоминающую прежнюю себя.
Укладывая Таську в кровать и ложась рядом, Димка вновь отматывает время назад, смотрит сквозь муть на первую парту, на девочку с зеленоватыми губами. Были ли у нее сережки? А туфли? Или же она предпочитает плоскую подошву? Как она собирала волосы – и собирала ли? Димка не знает о ней ничего. У него есть лишь фрагмент пазла, чертово небо, отвратительно безоблачное в сложившейся ситуации.
* * *
Ночь приносит на распахнутых крыльях дрему, рассыпает ее мелкой песчаной крошкой, точно пугающий персонаж из новеллы Гофмана, усыпляя заигравшихся детишек. Сморила она и Димку, прижавшего к себе румяную Таську. А между ними протиснулись пугливые плюшевые игрушки, ищущие защиты.
От их неустанного шевеления Димка и просыпается. Он касается заячьего уха – и малыш вздрагивает, почти подпрыгивает выше собственного роста, но его тут же ловят за ноги и возвращают в кровать другие игрушки, боясь разбудить Таську. Они не умеют сражаться с чудовищами, но по-своему заботятся о ней, за что купаются в бесконечном море ее любви.
– Все в порядке? – шепчет Димка, глядя на клоуна, по-прежнему обиженного на него за полуножницы. Тот хмурит разрисованное лицо, хмыкает, вкладывая в этот звук все накопленное негодование, но кивает.
Не сразу Димка замечает: они лежат укрытые одеялом, которое уже успели взбить двумя парами беспокойных ног и почти сбросить. А значит, мама, выбравшаяся из музыкального просветления, почти посвежевшая и по-орочьи зеленокожая – из-за омолаживающей маски – заботливо укутала их, решив не разгонять по кроватям: ну как часто увидишь детей, дружно завершивших все дела и уснувших в обнимку? Димка кусает щеку изнутри, хмурится: наверняка же и сфотографировала, чтобы хвалиться перед знакомыми идеальностью семьи. Не снимать же папу в трусах, ругающегося на яркий монитор.
– Таськ, – окликает он, но сестра не отзывается. И Димка сам, уж как умеет, сооружает Таське безопасное гнездо, где ее не тронет никакое подкроватное чудовище.
Одно такое, к слову, и правда живет под Таськиной кроватью. Живет давно, но слишком лениво, чтобы выбираться: лишь иногда тянет к кровати черную костлявую руку, пробует ухватить голую пятку, но, потерпев поражение, с долгим усталым вздохом, подслушанным явно у мамы, вновь уходит в тень. У него нет тела – в этом Димка убедился, разогнав сгрудившуюся черноту телефонным фонариком, – лишь голова в клоках торчащих волос и единственная длиннопалая конечность. Димка не трогает его, ведь, даже вцепившись в чью-то ногу, чудовище тут же разжимает хватку, утратив к охоте за сонной добычей всякий интерес. Страшатся его разве что плюшевые крошечки, помещающиеся в будто обгорелую ладонь целиком.
Эмоции выжали Таську досуха, а вскинувшие головы малыши подтверждают догадку: сегодня явится Игра. Голодная, желающая повесить на стену очередной трофей в виде поломанного ребенка. И абсолютно неготовая отпустить на волю хотя бы одну рыбку. Чертова рыбка – Димка не может выкинуть ее из головы, вспоминая слова Ады: не каждое чудовище умирает, погибнув в Игре. Но таймер тревожности с отвратительно громкой стрелкой старательно напоминает: Димка виноват. В том, что не опустил косу на покрытую перьями шею гигантской птицы.
– Стерегите ее, – напутствует Димка, доставая из-за шкафа шторную палку. Ее он кладет у самого края кровати, того, который пытается срастись со стеной. Хочется верить: его принцесса может все, просто предпочитает быть красивой, не отбирая лавры у дракона, и однажды он научит ее сражаться. А пока – доверяет крохотным стражам, работающим скорее как антистресс.
Сам же Димка, так и оставаясь в домашней футболке с недостоверным зеленым пришельцем, снимает с кольца ощерившийся ключ, а из недр портфеля извлекает перепрятанное стеклышко. Пускай на это уйдет вся ночь, но он должен, просто обязан найти Аду и поговорить с ней. Пока Игра обволакивает Димку, пока сам Димка – часть ее, пусть и работающая со сбоями, она не посмеет снова лишить его голоса, зашить рот невидимой, но ощутимой иглой.
Подойдя к зеркалу, Димка вдруг обнаруживает следы-проколы, красные точки, невидимые днем: три над верхней губой, две под нижней. Он чувствует привкус железа, будто опять, как в детстве, лизнул на морозе качели, надеясь, видимо, ощутить подступающий Новый год и невероятную радость. Но, как и тогда, нет ни радости, ни Нового года, есть лишь кровь, разочарование и страх по глупости повторить еще, ожидая другой результат.
Отведя в сторону руку с осколком, Димка чувствует, как тот разрастается, обращаясь очками с красноватыми линзами. Смахнув со лба отросшую челку – еще немного, и сможет тягаться с Тохой, – Димка надевает очки, и в отражении, прямо над вытянутой инопланетной головой, вспыхивает огонек, пульсирующий будто в ритм неслышимому гитарному риффу. Края его подрагивают, иногда расходясь в стороны лучами.
Живой.
Мысль врезается под ребра уколом беспокойной совести. Быть может, Димка до сих пор жив не из-за боевых навыков, которые он, как положено в играх, неустанно прокачивает, а по чистой случайности. Быть может, тому, кто придумал чертово взросление, забавно наблюдать, как стрелка компаса, до этого безошибочно показывавшая направление, вдруг начинает бешено вращаться. И вчерашний герой оказывается монстром, пусть не сломавшим никого изначально, но доламывающим.
Или не мешающим доламывать.
Это сейчас он, расхрабрившись, обещает себе не плодить новых трагедий. Но что будет, если на чашу весов опустится самое дорогое, хрупкое и маленькое? Как долго он продержится – секунду, две? – прежде чем возьмется за молот снова, прежде чем пойдет отнимать чужой свет, лишь бы сберечь свой? Какое отвратительное малодушие.
А пока время есть, и Таська спит в гнезде, в окружении тех, над кем еще вчера лила соленые водопады, пытаясь обратить прямоугольник комнаты Мертвым морем. «Спи, маленькая принцесса», – шепчет Димка, уже стоя в дверях и полуобернувшись на Таську, вокруг которой по стенам выплясывают пухлые звезды, рассеивая приятный теплый свет. Не хватает разве что улыбчивого полумесяца под потолком, но украсть его с неба – а вернее, купить в магазине, только звучит это не так героически и романтично, – Димка еще успеет. Сейчас же его куда больше занимает другой вопрос: где искать Аду? То, что Тоха называет коротким и точным словом «чуйка», тянет Димку в ночной парк, к Москве-реке. И он поддается, отпирает дверь под папин громоподобный храп.
Выбросившись в прохладную ночь, Димка слышит, как ветер позади с грохотом закрывает дверь. Спина леденеет, пальцы сильнее сжимают ключ, не обратившийся косой. Днем ранее Димка был осторожнее. И попросту угнал эту злосчастную дверь, шумно и обиженно сдающую своим скрипом беглеца, чтобы не смел больше тащить ее, такую домашнюю, рассекать покрытую мурашечной рябью гладь реки.
Димка выходит на длинную каменную дорожку, тянущуюся вдоль воды. Под деревьями, которые тихо перешептываются нечеловеческими, непонятными голосами, притаились скамьи, в ветвях, усыпанных листвой, прячут круглые головы фонари, подкрашивая все вокруг голубовато-зеленым. А неподалеку, там, где в реку ныряют ступени, исчезая в бушующей черноте, сидит она. Не девочка, не птица.
Крылья веером лежат на мостовой, подрагивая от ветра. А сама Ада купает когтистые лапы и изредка топает, будто ей лет пять, не больше, будто перед ней – огромная лужа, самая большая в мире. Димка слышит, как Ада посмеивается, но в этом смехе нет радости, лишь осколки, которые она тщетно пытается собрать.
– Ты ждешь меня? – спрашивает Димка, подходя к ней сзади и не сразу замечая: кое-где на крыльях отсутствует оперение, обнажая уязвимую розовую кожу.
– Жду, когда выйдет мое время. – Ада не оборачивается. И все же подбирает одно крыло, позволяя усесться рядом.
– Дай мне тебе помочь. – Димка безоружен: ключ в руках так и остался ключом, неспособным причинить боль. Димка, приблизившись лишь на шаг, смотрит на лопатки Ады, туда, где крылья срастаются с одеждой и телом.
– Тебе так важно спасти всех? – усмехается она, все так же глядя на воду, то хищно пожирающую когтистые лапы, то трусливо отступающую. Чешуя влажно блестит, отражая рыже-голубое сияние города.
А спас ли он кого-либо вообще? Мысль внезапным выстрелом пробивает голову навылет. Никого. Даже для Таськи он – лишь щит, ограждающий от того, что и опасностью назвать сложно. Беззубый дракон, никогда и не умевший дышать пламенем. Ему только кажется, будто он – необходимая константа в Таськиной жизни. Однако обнажившуюся правду шепчут волны: без него Таськин шаткий мир пойдет трещинами – но выстоит. А сама она после продолжительной истерики – какая всегда бывает, стоит лишь забрать что-то привычное, – вернет на лицо улыбку, способную растопить любые льды, и посмотрит на доску, подсказывающую, чем заняться дальше. И ни на одной из бумажек, пришпиленных на разноцветные кнопки-гвоздики, не будет его имени.