Подойдя еще ближе, Димка садится на холодный камень мостовой, прижимаясь спиной к ее спине, – и чувствует, как Ада вздрагивает, а затем вновь расстилает крылья. И кажется, будто они теперь врастают еще и в него, превращая их с Адой в уродливое, поломанное целое.

– Я никого не спас, – говорит Димка и слышит тихое «шлеп», с каким бьет по воде голая нога. Налетевший ветер терзает крылья, срывает с них графитовые перья, чтобы поднять, закружить – унести на реку, где они поплывут крохотными корабликами.

Димка отводит назад руку и находит теплую ладонь. Миг – и нет больше крыльев, нет острых когтей. За его спиной – обычная девочка, быть может, чуть старше шестнадцати, и ее волосы щекочут его шею. Волшебство рассеялось, оставив героя и чудовище безоружными, беззащитными, бессовестно теряющими драгоценные минуты.

Выходит, Игра не всех отпускает, когда календарь показывает долгожданную цифру? Любые игры существуют, пока в них играют. А волшебный проход в эту можно найти, наверное, чисто случайно, когда в очередной раз бьешь крапиву, в то время как другим детям весело без тебя. Здесь не нужны люди. Здесь ты – настоящий герой, ненадолго забывающий о неприветливости обычного мира.

«Все мы родом из детства» – так сказал, кажется, Антуан де Сент-Экзюпери. И каждый взрослый – тот же ребенок, в броне из прожитых лет и накопленного опыта. Который, быть может, тоже сумеет найти чертов волшебный проход… если только поверит. Как жаль, что рядом нет Таськи, способной сказать простое «да», подтвердить его мысли, а затем уйти упорядочивать кубики, подальше от неинтересных разговоров.

– Но это не значит, что я не хочу. – Димка сжимает пальцы на такой тонкой, такой узкой ладони. Опускает взгляд – и видит излучины вен, видит расползающуюся по запястью синеву, полностью лишенную звезд, и проводит по ней, легонько, чтобы не испугать Аду. И слышит смешок. Тихий и абсолютно пустой.

– Где же ты был раньше? – Она не убирает руку. И так хочется обернуться, всмотреться, отпечатать в памяти, чтобы точно отыскать. Но Димка не отваживается. Он бессмысленно водит по тонкому запястью вверх и вниз, будто ждет, когда от одного лишь прикосновения пропадет расползшийся кляксой космос.

– Я… не знаю.

В круговороте обыденных дел. Димка выносил мусор, мыл посуду и заряжал стиральную машинку. Он гладил – так, чтобы не оставалось складок, – и заполнял школьные тетради. Ему некогда было думать о том, что где-то все иначе. Что где-то пропадают несчастливые люди, не умеющие звать на помощь. Или тихо гниют изнутри, отравленные отцовской или материнской заботой. Ведь взрослые знают, как лучше. А выбор детский по умолчанию глуп.

– Можно мне на тебя посмотреть? – просит Димка, обнаружив у своих ног длинное перо. Он поднимает его – все выше, чтобы оно слилось с небом. Но его чернильность слишком заметна на фоне расцвеченного фонарями полотна.

– Я не накрашена, – посмеивается Ада, все же убирая руку. – Не успела, знаешь…

Звучит как «нет». Но Димка все равно оборачивается и видит ее затылок.

Волосы у Ады короткие, ломкие, торчат ежиными колючками, которых страшно коснуться. Шея – в струпьях и расползающихся красных пятнах, они тоже вскоре наверняка зарастут тонкой коркой. Ада тянется к ним пальцами, костлявыми и длинными, покрытыми бумажной кожей, и чешет остервенело обкусанными ногтями с облупившимся черным лаком. Тыльная сторона ее кисти – вся в узорах фиолетовых вен. На них страшно даже смотреть, но Димка не может оторваться. И стыдно за себя – наверняка Ада чувствует его взгляд, болезненно впивающийся в раны.

– Твоя рыбка, – выдыхает Ада, голос ее трещит свечным фитильком. Не продолжая, она молча указывает вперед, туда, где город разгорается ярче, будто пытаясь выкрасть весь свет, забрать себе, засиять солнцем.

Не сразу, но Димка замечает крохотный огонек – далеко, за гранью видимости, за каменными изгибами набережной, за широкими спинами домов. Он дрожит, боясь погаснуть: безразличный жадный город хочет забрать и его, но он держится изо всех сил, надеясь, что его найдет хоть кто-то. Но вместо того чтобы бежать, Димка отупело смотрит в ту сторону, куда указала тонкая рука. А затем – на кисть, кажущуюся совсем прозрачной. Она уже вновь покрывается перьями, те растут из красных точек-проколов – на запястье, на локте, под мышкой, – совсем еще крохотные, забавно курчавые.

– Ну что же ты сидишь? – удивляется Ада, даже смеется, и тихий голос звенит проржавелым колоколом, с которого сыплются на землю рыжие хлопья.

– Она жива, – шепчет Димка, не до конца веря, что совсем близко и одновременно пугающе далеко лежит вытащенная из воды флуоресцентная рыбка с перекушенным хребтом.

– Я отдала за нее свою свободу. Возможность оставаться хоть немного человеком – как в Игре, так и за ее пределами. Решила поступить… благородно и помочь ей? – шепотом будто спрашивает Ада – и это звучит даже немного тепло. – Этого должно хватить, чтобы она дождалась героя. – Это о Димке, конечно же, о нем, но почему так больно слышать? Ну какой он герой? – Я знала, что ты явишься сюда. Поторговаться. Будто я – смерть. Представляешь?

За словами прячутся слезы. Не привычный водопад, которым Таська заливает каждое свое детское горе. Димка слышит, как тонкая весенняя капель падает на вырвавшуюся из-под земли молодую зелень и разбивается о корку наледи на асфальте.

– Я хотела попрощаться.

Они поднимаются почти одновременно, под шум накатывающих волн. Река вновь ластится к босым ногам Ады, овивает их, стараясь забраться выше, к острым голым коленкам, не покрытым пока черной чешуей.

– Наверное, я даже счастлива. Счастлива наконец встретить человека, который хочет меня спасти. Как жаль, что мы не познакомились раньше. Когда еще было что спасать.

– Но я по-прежнему могу! – выпаливает Димка, ударяя себя кулаком в грудь, где беспокойно мечется сердце.

– Нет. Поэтому еще раз прошу тебя: если не сможешь убить сам, освободи место для другого героя, слишком увлеченного подвигами, чтобы остановиться и подумать: а от кого он избавляет мир?

– Рыцарь, убивший дракона, сам становится драконом, – некстати вспоминает Димка, про себя подсчитывая, сколько чудовищ у него на счету. Однажды и по его голову придет герой, если после шестнадцати все ожидаемо не оборвется, оставив лишь серую реальность без тени волшебства – даже такого жестокого.

– Знаешь, каково это – когда мир раз за разом ломает тебя и при этом твердит на ухо, так ласково, что тебя не от чего спасать? Ты же одета, обута, сыта. Ну какие, какие у тебя проблемы? – смеется Ада. – А тебе даже бежать некуда. Потому что тебя вернут – туда, где остались твои осколки. И пожалеют тех, кто тебя ломает, ведь у них растет такая неблагодарная, черствая и абсолютно глухая девчонка. Что ж… – Она качает головой, по-прежнему не оборачиваясь, и поправляет замявшуюся юбку, перетянутую поясом. – Иди к рыбке.

Резкий порыв ветра заставляет ее покачнуться, почти упасть на колени – и в воду. Но она удерживает равновесие, чтобы с очередным выдохом весны повернуться. Она так не похожа на себя. И вправду не накрашена. Стоит, почесывая медленно отрастающие на локте перья, и улыбается сухими губами. По заострившемуся, будто выточенному лицу бегут слезы, блестя яркими драгоценными камнями. Глаза под тяжелыми темными веками – бесконечно усталые, кожа – пергамент, покрытый частыми красными пятнами. И все-таки Ада по-прежнему красива, даже без длинных волос и чересчур громкоголосой черной помады. Ей бы только выспаться, ей бы поесть.

Морок Игры спал, оставив Димке настоящую, хрупкую Аду.

Словно вышедшую из песни тех времен, когда Димка еще не родился:

«Девочка с Пресни, впалые щечки»[15].

И уйти из Игры – вот только выход всего один.

– Бе-ги, – шепчет она.

Тонкие пальцы удлиняются, срастаясь и покрываясь оперением. И вот перед ним прежняя, знакомая Ада-птица, в глазах которой – незамутненная человечность. Скоро она исчезнет, но пока Димка смотрит на нее, почти не моргая. Видит, как розовеют щеки, как разглаживаются шелушащиеся губы, как черной кровью проступает на них помада. Последними отрастают волосы, сливаясь с одеждой. Одна лишь деталь выбивается из привычного образа – тяжелый, будто амбарный, ключ на ошейнике, грузом тянущий вниз. И ни единого замка, который он смог бы открыть.

Не дожидаясь, когда безумие наконец ее похитит, Ада взмывает в небо и ненадолго замирает на фоне рыжеватого полотна. Раскидывает крылья, показывая себя во всей хищной красе, и падает – в беспокойные речные воды, подняв в воздух брызги. До Димки долетают лишь редкие капли и оседают на одежде, на ботинках, на руках чернильной росой.

Настало его время бежать, вновь обратив ключ в косу, которая сегодня не убьет никого. Разрезать пространство, как тонкую, туго натянутую ткань, нырять в черноту, чтобы подобно иголке вынырнуть в ночь с лицевой стороны, ослепнув на мгновение от фонарного света. Мир вокруг неправдоподобно пуст: монстры попрятались на детских площадках, под кроватями, а то и вовсе остались в своих постелях, не порастая чешуей и клыками. Иначе Димка заметил бы движение на границе поля зрения – и точно повернул бы голову. Но он несется, за мгновение до препятствия открывая очередной разрыв, в который влетает упрямым лбом вперед, будто готовый, если коса вдруг не сработает, попросту снести красивую статую, мост – что угодно.