Димка не герой.
Он всего лишь пришел по чужим следам. Он всего лишь нашел Машку прошлой ночью – совсем не там, где лежало холодное рыбье тельце, но неподалеку, у института, куда теперь еще меньше хочется поступать. Он рассказал придуманное Розой оправдание, и ему, такому правильному, поверили. Наверное, поэтому Димка чувствует себя мухой, застрявшей в паутине чужой лжи.
Он помнил, что в Игре видел рыбку на тюльпанах, недалеко от арки, но в реальности там ее не нашел. И отправился дальше, в противоположную от моста сторону. Ему просто повезло. Повернуть за угол. Напороться на чрезмерно общительного бездомного. А позже – и на Машку, еще живую, в изорванных колготках, с синяками – на коленях и руках. Совершенно его не узнающую.
Ночью не спали все: Роза, дождавшаяся звонка, Тоха, выторговавший у отца машину за неназванную, но явно высокую цену, Машкина мама, услышавшая долгожданное: «Жива. Приезжайте». И Димкины родители, пытавшиеся разобрать благодарности заплаканной Машкиной мамы. Димка стоял рядом. Димка по-джентльменски протягивал белый платок с синей каймой. Димка неумело утешал, пока врачи скорой помощи грузили Машку на носилки.
Даже когда вернулся домой – за час до будильника – и выслушал мамины колючие причитания, он так и не смог выбросить из головы Машкино лицо с синюшными губами и растекшуюся по белой школьной рубашке рвоту. Он старался помочь: вызвав скорую, укрыл Машку курткой, растирал ее замерзшие ладони, пока рядом не было никого. И говорил – говорил, понимая, что она, с трудом отвечающая, не помнит в нем ночного героя, убийцу чудовищ. А если бы вспомнила, то наверняка возненавидела бы за свое спасение – его и Аду.
Роза бы нашла слова. Роза бы точно знала, как поддержать. А Димке с трудом хватало дыхания на все эти длинные бессмысленные предложения, которыми он, точно крепкий кофе в микрочашке, старательно удерживал Машку в сознании.
«Я не хочу домой, – бормотала Машка, пока по ее щекам бежали крупные градины, собираясь на остром подбородке в одну и сбрасываясь вниз, на выглядывающие из-под юбки тонкие шрамы. – Я не хочу-у-у, – выла она, а зубы ее стучали, мешая говорить. – Мама убьет меня. Мама убьет», – повторяла она, пытаясь дрожащими пальцами обхватить свои плечи, обнять себя, утешить – побыть слабой, когда весь мир в лице одной лишь мамы ждал от нее обратного.
А потом появились они. Роза. Тоха. Машина мама. Даже внезапно существующий Слава, которого Димка впервые увидел. Он безуспешно пытался спросить у Славы про Мишку, помогая перенести на каталку такую тонкую Машку, которая уже отключилась от мира и просто, редко моргая, смотрела – сперва в ночное небо, затем на потолок белоснежной кареты с мигалкой.
Сильная Роза напоследок наговорила что-то Машке, сжимая в руках ее тонкую ладонь. Она, все такая же идеально собранная, выглядела из них самой уверенной, самой знающей. Пока Машкина мама роняла слезы на дочь, Роза выяснила, куда ее везут и что будет дальше, записала все необходимое на листок, который сунула Машкиной маме в карман. Лишь когда скорая отъехала, Роза схватилась за голову. И прижалась к Славиному плечу.
– Так, малыши, спать, скоро утро, – шикнул на них зевающий в кулак Тоха. Который не поехал домой, а отправился следом за Машей и ее мамой, чтобы забрать последнюю. И привычно поработать громоотводом.
Теперь Димка горбится над кашей, укоризненно красивой – мама вложила в нее не любовь, но старания, намеренно подчеркивая: я делаю все для нашей семьи, почему ты не можешь так же? Маме неловко стихийным бедствием обрушиваться на Димку, но она, как уважающий себя родитель, обязана напомнить, что он сбежал, едва дав обещание не творить глупости. Димка бы поспорил: он сказал «Такого больше не повторится», когда речь шла о школьных прогулах. И он таки не прогулял.
То, что случилось с Машкой, кое-как пытаются замять, но шепотки просачиваются. Многие жалеют мать, вырастившую неблагодарную паршивку. Родители из чата боятся произносить вслух слово целиком – будто оно способно накликать беду и на их прекрасных, послушных и как минимум не сбегающих из дома детей. Но начала, четырех букв – «пере», без дальнейшего «доз», – достаточно, чтобы внутренности подморозило страхом. И никто при этом не задается вопросом, почему хорошая девочка Маша могла пытать себя – канцелярскими ножами и иглами, – оставляя на коже проколы и порезы.
Зато наверняка все эти родители – Димка догадывается по одной лишь своей маме, – сами того не понимая, подстрекают своих детей ломать недоломанное. Для такого не нужны прямые посылы, подростки прекрасно читают между строк, ведь именно этому учат светлые умы преподавателей литературы: смотреть сквозь слова, видеть тайные знаки. И трактовать даже то, что, казалось бы, трактовать не нужно.
Чтобы по трубам понеслись отходы жизнедеятельности, потребовалось немногое: Машкина мама, одинокая, обезмуженная, искала крепкое мужское плечо, впитывающее покруче чудо-губки. А «плечу», оказавшемуся, кажется, чьим-то папой, не выросшим из желания быть нужным и интересным, захотелось принести в ладонях сочную, свежую сплетню, возможно даже приукрашенную – как и любой рекламный товар. И вот в чатах, призванных решать проблемы, создали новую. И девочка, час назад «просто оступившаяся», теперь не оступилась – а прыгнула в ловушку, на ощетинившиеся колья, несущие на остриях заразу и смерть. Прыгнула по своему желанию – из чистейшей глупости.
В сплетнях Машка воплощает собой все то, чего боятся родители. И ее бунт моровым поветрием может коснуться других, тех самых «детей-как-детей», о которых часто говорит мама. Придуманных, чтобы в удобный момент ставить их в пример. Таким наверняка теперь станет для кого-то и Димка, уже в который раз за утро думающий о том, что он не герой, а бессовестный лжец – с полным отсутствием фантазии.
– Думаю, скоро эту Машку переведут в другую школу, – говорит мама.
И за ее словами легко читается: «Я не хочу, чтобы
Но он уже дал слово сходить в школу, честно отсидеть уроки – и даже отправить маме в доказательство несколько фотографий. И все же навестить Машку стоит. Не для того, чтобы вымолить прощение у небесного старика за все прежнее равнодушие. Уставший старик с густой, будто сотканной из облаков бородой простит его и так – его добрая понимающая душа бесконечна, безгранична, в ней хватает места даже для нерадивого Димки, редко пересекающего порог успокаивающе пахнущих церквей. Нет, он хочет выйти из-за чужих спин и перестать притворяться, будто за пределами его квартиры не существует проблем.
Этой ночью он увидел чужое горе, которого могло бы не случиться, если бы каждый хоть ненадолго открыл глаза. Протянул руку, поговорил, утешил. А не смеялся за спиной над девочкой с зеленоватыми губами, с витыми травинками в волосах, глядящей на многих сверху вниз, потому что кто-то закинул ее, такую красивую, на верхнюю полку и запретил спускаться. Где-то рядом наверняка сидит Ада. Настоящая, с короткими волосами и слишком тонкими пальцами.
– Мам, не надо, – просит Димка, но его, конечно же, не слушают. Ведь он, пускай даже мама признала его поступок достойным, – беглец, заставивший ее волноваться.
– А что она сделала? – спрашивает Таська, подув в трубочку. На поверхности какао цвета песчаника появляется целое семейство пузырей и плывет к краю чашки.
– Она убежала из дома. – Пытаясь вернуть упорхнувшее равновесие, мама достает с верхней полки давно забытый калебас[16], в который щедро сыплет травы́, кажется, зовущейся «мате». Димка не понимает, как можно пить это чаеподобное жужево, но решает лишний раз не уточнять.
– Как Дима? – интересуется Таська.
Перед ней на тарелочке лежат сырники-бочоночки, один на одном, политые клубничным вареньем, рядом – пирамида из малины и голубики. И это отчасти удивляет: Димке казалось, после его ночной выходки мамина батарейка должна была полностью разрядиться. Но мама помешивает чай железной бомбильей и почти с гордостью осматривает накрытый стол, за которым собралось все королевское семейство.
На папу с тарелки выпучилась желтками яичница со свежими помидорами черри и гренками белого хлеба. А маму с Димкой ожидают тосты с авокадо и красной рыбой, от которой тот ожидаемо отводит взгляд. В чашке дымится чай, зеленый, выводящий токсины, невесть откуда пробравшиеся в Димкин организм. И хочется пошутить, что виной всему токсичное общество. Но мама взвинчена, а значит, надо дать ей насладиться мате в приятной утренней тишине – ну, может, разве только под Таськино успокоительное бульканье и пение подоконных птиц.