Эта мысль заставляет меня смолкнуть, и мы оба долго молчим, вдыхая аромат эвкалиптов и глядя на трепещущие на ветру листья. Я думаю о том, что мама сказала Ноа – что он должен быть верен себе. А мы оба не были. Почему это настолько сложно? Почему так трудно видеть правду?

– А Хезер знает, что ты гей? – спрашиваю я.

– Да, но остальные – нет.

Я ложусь на бок, поворачиваясь к нему:

– Ты вообще можешь поверить в то, какой я стала странной и каким нормальным стал ты?

– Это поразительно, – отвечает Ноа, и мы оба хохочем. – Хотя я почти всегда, – добавляет он, – ощущаю себя тайным агентом.

– И я. – Я беру палку и начинаю копать. – Или, может, просто человек состоит из разных людей, – говорю я. – Может, мы все время новые роли в себе накапливаем. Создаем их, когда делаем выбор, правильный или нет, когда лажаем, когда переходим на новый уровень, теряем рассудок, разваливаемся, влюбляемся, горюем, растем, отдаляемся от мира, ныряем в него, когда что-то создаем, когда что-то ломаем.

Ноа ухмыляется:

– И каждое новое «я» встает предыдущему на плечи, пока мы не превращаемся в такой шатающийся человекостолб?

Смертельный восторг.

– Да, точно! Мы все – просто шатающиеся человекостолбы!

Солнце уже садится, в небе появляются тонкие розовые облака. Пора идти домой. Сегодня вернется папа. Я собираюсь об этом сказать, но первым заговаривает Ноа:

– Эта картина у него в коридоре. С поцелуем, я ее лишь мельком заметил, но мне кажется, ее мама написала.

– Да? Я и не знала, что она рисует.

– Я тоже.

Это было тайной? Очередной ее тайной?

– Как и ты, – говорю я, и что-то становится на свое место – прямо идеально. Ноа был маминой музой. Я в этом уверена, и, что невероятно, это не вызывает зависти, я все понимаю.

Я снова переворачиваюсь на спину, зарываю пальцы в суглинок и представляю себе, как мама писала эту невероятную картину, выражала желание руками, как она была настолько влюблена. Какое право я имею злиться на нее за то, что она нашла свою вторую половинку и захотела быть с ним?

Как говорил Гильермо, сердце голову не слушает. Оно не подчиняется никаким законам и уговорам, как и ожиданиям окружающих. Хотя бы ее сердце было полно чувств перед смертью. Она хотя бы жила своей жизнью, позволив ей пойти по швам, пустив коней в галоп, прежде чем этой жизни суждено было оборваться.