Выбора у него не было. Вольного края лакота, из которого Сидящий Бык ушел по священной тропе, ведущей в «Землю Бабушки», больше не существовало – он погиб под копытами железного коня. Сидящему Быку казалось, что он успешно отбил у изыскательских экспедиций охоту соваться на Йеллоустон, однако на самом деле строительство железной дороги застопорила депрессия, вызванная биржевым крахом 1873 г., а не сопротивление лакота. Когда шесть лет спустя страна оправилась от депрессии и движение капитала стало свободнее, строительство трассы «Норзерн Пасифик» на территории Дакоты возобновилось. Поскольку лакота теперь находились либо в Канаде, либо под пятой правительства в Большой резервации сиу, строительство шло без помех, дорога продвигалась на запад через Территорию Монтана и дальше, в Скалистые горы. Вместе со строительными бригадами появились профессиональные охотники на бизонов, стремящиеся завалить шкурами рынки восточных штатов. В результате истребление бизонов на северных равнинах оказалось таким же стремительным и масштабным, как и на южных. В 1876 г. в речных долинах Вайоминга и Монтаны яблоку негде было упасть – там бок о бок паслись два миллиона бизонов. Через шесть лет проезжавшему через северные равнины владельцу ранчо, по его собственным словам, «на каждом шагу попадались на глаза бизоньи туши, но ни разу не попался живой». Огромные бизоньи стада сменились сотнями тысяч голов домашнего скота. К середине 1880-х гг. поголовье коров на пастбищах, которыми стали лакотские земли, уже превышало былое поголовье бизонов.

Вряд ли кто-то радовался этому преображению земель лакота больше, чем генерал Уильям Шерман. Усмирению равнин он посвятил половину своей военной карьеры и в феврале 1884 г. ушел в отставку с ощущением, что цель достигнута. Индейцы, писал он в своем последнем рапорте в должности командующего генерала, «в перечень первоочередных задач армии более не входят»[558].

Шермановская стратегия бросать все имеющиеся в распоряжении армии ресурсы на обеспечение строительства железной дороги себя оправдала. Индейцам уже негде было селиться, кроме резерваций. Бывшей Неотчуждаемой Индейской территорией завладели скотоводы. На Льяно-Эстакадо, когда-то неприступном оплоте команчей, паслись длиннорогие коровы. Цепь шахтерских поселков опоясала Скалистые горы – бывшую вотчину ютов и нез-перс. Даже долгое время остававшиеся недосягаемыми мексиканские горы Сьерра-Мадре уже не были надежным убежищем, каким их привыкли считать апачи.

Теперь на повестке дня стояла другая проблема: что делать с покоренными индейцами. Во второй половине 1860-х и в 1870-х гг. правительство стремилось сосредоточить племена в резервациях, расположенных как можно дальше от сухопутных маршрутов и поселений белых (а если при этом индейцев удастся «цивилизовать», тем лучше). В те годы усилия гуманистов-реформаторов из восточных штатов были спорадическими и слабо скоординированными. Но в начале 1880-х появилась целая плеяда реформаторских групп, исполненных благого намерения вывести индейцев «из мрака варварства на свет христианской цивилизации». Однако, насаждая цивилизацию, реформаторы губили культуру. Мало кто из них видел в традиционном индейском образе жизни что-либо достойное сохранения – по их замыслам, этот уклад должна была вытеснить частная собственность на землю и обучение в школе. Мать-земля по праву принадлежит тому, кто ее обрабатывает, и чем быстрее индейцы это усвоят, доказывали реформаторы, тем выше будет их вероятность уцелеть. Реформаторов объединял с жителями Запада один принципиально важный интерес: и те и другие хотели сократить территории резерваций до минимально допустимого предела, а остальное отдать колонистам-гомстедерам. Таким образом, в реформаторском движении 1880-х все находили свою выгоду: гуманисты и филантропы, инвесторы и пионеры-первопроходцы, политики и захватчики земли – все, кроме тех индейцев, которые хотели сохранить верность традициям[559].