Разумеется, ничего принципиально нового реформаторы не предлагали. Те же благонамеренные, по крайней мере в глазах белых, предложения выдвигались со времен возникновения республики. Изменилось с тех пор только одно: индейцы приспособились уклоняться от христианизации. Сопротивляться они больше не могли, равно как и найти не занятый белыми край, где они могли бы укрыться.

Теперь, когда индейские войны вроде бы закончились, большинство реформаторов не желало иметь никаких дел с армией, которая, как они считали, пагубно влияет на индейцев. Это был снобизм чистой воды. Собственно говоря, старший офицерский состав не только разделял идеалы реформаторов, но и гораздо яснее представлял себе препятствия для их воплощения в жизнь. Самым весомым и серьезным из них, на взгляд офицеров, была неспособность правительства удовлетворить простейшие потребности резервационных индейцев. «Никакой народ, – напомнил генерал Поуп реформаторам, – не сможет усвоить уроки доброты и милосердия из уст сытых апостолов, пока он страдает от нужды и голода».

Многие здравомыслящие генералы считали главным препятствием на пути к «окультуриванию» индейцев надежды превратить воинов в фермеров. «С таким же успехом можно посадить индейца из прерий на часовую фабрику в Элджине и надеяться сделать из него хорошего часовщика, – заявил генерал Терри. – Первый шаг к решению индейского вопроса – выдать индейцам скот и позволить вести пастушеский образ жизни, наиболее близкий к их привычному укладу». С ним соглашались Поуп, Майлз и Маккензи[560].

И все-таки гораздо больше, чем идеалистические программы встраивания индейцев в общество белых, старших офицеров беспокоило бедственное положение резервационных племен. Полковник Генри Каррингтон, тот самый, которого разгромил Красное Облако на Бозменском тракте, поймал себя на сочувственных мыслях по отношению к ним, когда грузил в фургоны промерзшие изувеченные трупы погибших в Резне Феттермана. «В жуткий час, когда все, что мне было дорого, оказалось на грани самоуничтожения либо медленной гибели от рук краснокожих, я осознал, что на их месте я сражался бы если не так жестоко, то так же отчаянно, как они». Их мучения ранили Каррингтона не меньше, чем зрелище расправы над его подразделением. «Я видел, как молодые и старики, мужчины и женщины, полуголые, но не придающие этой наготе значения, переходили вброд через [реку] Платт, которую уже затягивало льдом на крепчающем морозе. Переходили с одной-единственной целью – подобрать на скотобойне при форте последние жалкие крохи, всю требуху и отбросы, сколь угодно тошнотворные, которые могли бы заменить дичь, исчезнувшую из их охотничьих угодий после нашего вторжения». Каррингтон до самой смерти не забудет слова старого вождя лакота, с которым он сражался, чтобы открыть Бозменский тракт для белых золотоискателей: «Белый человек хочет все. Он получит все, но краснокожий умрет там, где умер его отец»[561].