На этот раз комиссию из трех человек возглавил генерал Крук, но и ему вожди дали жесткий отпор. Красное Облако, презрев «сладкие речи» комиссионеров, открыто и резко высказался против уступки. Сидящий Бык на предварительных обсуждениях тихо гнул свою линию, отказываясь уступать землю, говоря, что правительство свои обязательства все равно нарушит. Но Крука возражения лакота не тронули. Он без экивоков сообщил им горькую правду: лучших условий, чем сейчас, им уже не предложат. «Я считаю, – втолковывал он вождям, – что вы нынче в положении человека, который держит все свои пожитки в пересохшем русле реки, и их вот-вот смоет хлынувший после дождей поток. Лучше бы вам бы не винить Создателя за то, что он наслал дожди, а попытаться спасти что можно. Если не удается получить самое желанное, берите то, что для вас лучше»[565].

Крук пытался спасти лакота от них же самих, но методы для этого использовал сомнительные. Спустя три месяца уговоров, подкупа и игры на внутриплеменной розни и соперничестве Крук заполучил требуемое для ратификации большинство в три четверти взрослых. Прежде чем подписать в июне 1889 г. соглашение об уступке, прогрессивные вожди лакота взяли с Крука слово, что пайки в ближайшее время урезаны не будут: намерение правительства перевести индейцев на самообеспечение и рано или поздно отменить раздачу пайков не было секретом в резервации. Однако не успела комиссия завершить работу, как сверху поступил приказ сократить мясные пайки в Агентстве Роузбад на 900 т, равно как и в остальных агентствах – соразмерно их населению. Урезать пайки вынудил принятый Конгрессом в самый неподходящий момент курс на экономию, и Крук был бессилен что-либо исправить.

В полных пайках индейцы нуждались как никогда. Вернувшись домой после окончания трехмесячных переговоров, лакота обнаружили, что их заброшенные посевы вытоптаны или пожухли. Белые конокрады и похитители скота проредили их стада и табуны. Пришедшая затем засуха опустошила ручьи и уничтожила жалкие остатки посевов. Сами же преданные правительством лакота, вместо того чтобы сплотиться, еще больше разобщались. Приверженцы традиций ругали подписавших соглашение «остолопами и дураками», вслед за родителями ссорились в агентских школах дети, повсюду царил раздор[566].

Зима 1889–1890 гг. выдалась лютой. Семьям с огромным трудом удавалось хоть что-то положить в котел. По резервации прокатывались эпидемии кори, коклюша и гриппа, унося истощенных детей, стариков и недужных. Безделье и хандра превращали прежних гордых воинов в запойных пьяниц. Молодой знахарь Черный Лось с болью в сердце смотрел на удручающую картину, которую являли собой разоренные поля и словно придавленные к земле серые лачуги. «Люди казались мне тяжелыми, тяжелыми и темными. Такими тяжелыми, что их уже и не поднимешь, такими темными, что их уже и не разглядишь. Нас одолевал голод. Только вранья было вдосталь, но им не наешься»[567].