Пытаюсь представить – какой он, этот всемогущий следователь, который будет решать мою судьбу. Такая же тупая скотина, как усатый? И что мне говорить ему? Как себя вести? Катя права: без адвоката буду молчать, и все. Хотя кто может поручиться, что их адвокаты чем-то лучше и честнее того же усатого?.. Не говоря уж про судей…

Мы с шибздиком проходим мимо всех дверей и оказываемся у выхода. Странно. Значит, следователь где-то в другом здании?

Останавливаемся у серой железной стойки возле турникета.

– Ждать здесь, – говорит конвоир.

Чего ждать? Что они еще придумали?..

За стойкой сидят двое в форме, как я понимаю, дежурные. Перед ними – компьютеры. А выше, на стене, висит телевизор. На его экране мелькают какие-то кадры, что-то бормочет диктор. Машинально поднимаю глаза и вдруг вижу себя – свою разукрашенную синяками физиономию. И где это меня показывают?! Надо же – новости, Первый канал. Камера отъезжает, становится видно, что я стою на ступеньках хосписа рядом с Ваней в толпе родителей и врачей. Значит, это снимали вчера, на нашей сорванной пресс-конференции. Начинаю вслушиваться в агрессивную скороговорку диктора.

«…Налицо спланированная акция захвата государственных медучреждений и превращения больных детей в заложников. Кто стоит за этой акцией, мы расскажем позже. А сейчас – о тех, кто выполняет этот бесчеловечный план. Вот что представляют собой эти люди, выдающие себя за борцов с несправедливостью. Только что вы видели лицо Вероники Фомичевой – наркоманки и наркодилерши, против которой, как нам стало известно, возбуждено уголовное дело по статье “Хищение и сбыт наркотических препаратов”. А это – Яков Костамо, другой сотрудник хосписа, когда-то с позором изгнанный из рядов российской армии за пьяный дебош…» На экране появляется Яков Романович – красный, с выпученными глазами, с поднятыми кулаками, он что-то гневно говорит. Кто не знает Якова Романовича, легко поверит, что он и впрямь пьяница и дебошир. На экране Костамо зачем-то выделен четкой полосой, а все стоящие рядом – размыты. А, догадываюсь я, это затем, чтобы не показать стоявшую рядом с ним Марию! Похоже, они еще не решили – записывать ее во враги народа или нет. «…А вот еще один поборник справедливости, – клокочет диктор. – Внешность этого типа недвусмысленно говорит о его извращенных наклонностях…» В кадре – Саша-Паша во всей красе, да еще и с идиотской ухмылкой. «…И вот этим, с позволения сказать, педиатрам каким-то образом была доверена забота о больных детях! Впрочем, люди с грязными намерениями порой втираются в доверие самыми циничными способами…» Диктор рокочет все злее, а на экране появляется лицо отца Глеба. «…Вот некто Константин Панин, выдававший себя за священника и якобы служивший в больничной церкви. На самом деле он, попирая традиции православия, проводил здесь мессы с католическими пасторами. Сейчас вы видите одного из них рядом с Паниным. Но в храме при больнице происходили и более страшные вещи, – голос диктора опускается до зловещего рычания. – Нам удалось найти документальное доказательство, какого рода ритуалы практиковал Панин, вовлекая в них юных пациентов. Эти кадры сняты ночью, при слабом освещении, но можно понять, что происходит нечто чудовищное…» На экране вижу отца Глеба, Лёньку и Риту в нашей церкви возле замотанного в пленку распятия. Узнаю тот ночной молебен, который устроил отец Глеб для Риты и Лёньки. Видео черно-белое, дерганое. Похоже, запись с камеры наблюдения. Надо же! Я и не думала, что в нашей церкви есть такая камера и что запись с нее доступна «кому следует»!.. Вот Рита, Лёнька и отец Глеб подходят к распятию. В руке священника блестит нож, которым он режет пленку, открывая фигуру Христа, – тот самый момент, который почему-то испугал нервного Ваню, и мне пришлось успокаивать его. «…Что это, если не надругательство над святынями! – заходится диктор. – Смотрите еще раз…» Кадр укрупняется, повторяется момент, когда отец Глеб вонзает нож в пленку, а потом склоняется над распятием и что-то бормочет. За кадром нарастает зловещая музыка. «…И вот эти сатанисты, педофилы и наркоманы, – захлебывается диктор, – сегодня требуют не мешать им растлевать беззащитных больных детей и готовы пойти на все, взяв детей в заложники, прикрываясь ими как живым щитом. Страшно представить, что творится сейчас за стенами захваченного ими хосписа – одного из тех, которые стали очагами масштабной провокации, явно организованной извне…»