А боль приближалась стремительно. Она представлялась мне черной тучей, раскаленной изнутри… Боже! Да о чем говорила Вероника! Как вообще можно с этим справиться?!

– Мама…

Алька снова позвал меня? Или его жалобный голос все еще звучал во мне?.. Я схватила его за руку, чтобы черная туча не разметала нас, не оторвала друг от друга. И в ту же секунду была сметена и подхвачена ею и опалена ее черным огнем – сразу вся. И, горящая, упала на колени у Алькиной кровати, в ужасе чувствуя, что боль сейчас обжигает не только меня, но и его. Значит, надо было как-то впустить ее в себя, вдохнуть этот жар, чего бы это ни стоило!..

Вдруг поняла, что слишком сильно сжимаю Алькину руку, и отпустила, схватилась за ограждение кровати и все-таки сделала тот убийственный вдох. А дальше боль уже сама знала, что со мной делать… Время растянулось и ныло, как струна, готовая лопнуть. Я чувствовала, что меня охватывает не просто невыносимая боль, а боль, превращающая секунды в часы. И тысячу раз в секунду я жалела, что нахожу в себе силы не терять сознание. Но понимала, что этого делать нельзя – тогда я не смогу помочь Альке, тогда – всё напрасно. И в полузабытьи уже не отличала, что терзает меня – безжалостная боль или болезненная жалость?.. И было так больно, что я корчилась на полу, сворачивалась клубком, стараясь как-то уместить боль в себе, найти положение, при котором станет легче… Но разве я не знала, что так будет? Конечно, знала. Потому что решилась помочь Альке любой ценой… Но, Боже, как несправедливо! Где моя награда? Где то ликование, о котором говорила Вероника? Где радость от чудесной возможности избавить Альку от страданий? Дайте мне почувствовать ее хоть на мгновение! Утешьте меня ей хоть напоследок!..

Потом начались вспышки и провалы. Кажется, я пыталась встать, каталась по полу, ползла к двери, чтобы позвать на помощь. Потому что должен был быть кто-то, кто оторвет меня от Алькиной боли. Но никого не было… А я уже не могла терпеть – даже помня, зачем я терплю, даже помня про Альку… Светлых вспышек становилось все меньше, сознание заливала чернота. И стало казаться, что боль слабеет, но я подумала – это оттого, что все у меня внутри обуглилось, спеклось, и черному огню уже не добраться до живой плоти. И только там, где было сердце, нестерпимо горел и никак не мог догореть кусок раскаленного угля… Потом я почувствовала, что кто-то приподнимает меня, придерживая за шею, и дает мне попить прохладной воды из пластикового стаканчика… Я хорошо запомнила ощущение мягкого края этого стаканчика меж моих губ. И едва первые капли просочились в мой рот, я стала жадно глотать, а сама обреченно понимала, что воды в этом крошечном стаканчике ни за что не хватит, чтобы погасить такую боль… Но вода пролилась в меня – как мне показалось, медленно и плавно, как текут большие реки, и боль не то чтобы погасла, а, скорее, растворилась в ней… И я ощутила, как рука под моей шеей осторожно придерживает меня, как держат младенцев, и медленно кладет на пол, и отпускает…