Что такое «одесную»? Я не знаю. И спросить не у кого…

18 апреля. Великая суббота Михаил

18 апреля. Великая суббота

Михаил

– Эй, ряженый, приехали… Ох, да я, кажется, задремал – впервые за неделю… Первые три ночи ребра болели – не вздохнуть. Потом стало полегче, но спать все равно не мог – вместо боли стал мучить страх. Как говорят в СИЗО, «нервяк зачморил»…

– Давай уже, на выход…

Странно: из суда меня сегодня забрали уже на санитарной машине, то есть они заранее знали, что вынесут решение о моей психиатрической экспертизе. Но конвоируют меня все-таки менты, а не санитары.

В ушах еще звенит крик толпы: «Сво-бо-ду! Сво-бо-ду!» Не думал, что их столько соберется. Из дверей суда в машину меня затащили, заломив руки и с разгона. Едва успел бросить взгляд на толпу, но все-таки понял: собрались сотни, а то и тысячи. Заметил над толпой не только плакаты «Свободу Чуркину», но и иконы Спаса, поднятые, как хоругви… Зачем? Зачем, ч… подери?! Они же всем этим только вредят мне, злят тех, от кого теперь зависит моя жизнь…

Ох, не мог даже представить, что лезу в такую мясорубку! Просто хотел хайпануть, придумал убойный перфоманс. Рассчитал, что в храм меня эти святоши не пустят и при этом покажут свои бесовские рыла во всей красе. Так оно и получилось… Как вдруг – ботинки на ребрах. И что удивительно – меня пинают, а я вроде не чувствую боли, зато чувствую все части пинающих ботинок: вот носок, вот кант, вот каблук… И потом всю неделю такой же кавардак в моем сознании – какие-то подробности ни о чем: вот противно мигающая лампа в коридоре СИЗО, вот огромный красный кадык следователя, вот запах прогорклой олифы в зале суда – бессмысленный, рассыпанный пазл. А что, собственно, происходило – это я едва понимал. Время от времени выныривал из дурацких, ничего не значащих деталей, старался встряхнуть себя, говорил себе: очнись, идиот, решают твою судьбу – без тебя!..

– Ну что, ряженый, вот тут тебе самое место!

Конвоир толкает, заставляет бегом бежать от машины к дверям психушки. Такой злобный сегодня попался – православный, что ли?.. А чего бежать-то? Тут ведь никого нет, мы на больничной территории…

Ряженый – это теперь моя кликуха. И в камере так звали. Все ждал, когда бороду начнут драть, типа – не приклеенная ли? Но не тронули. И даже не били больше… Удивительное дело: почему меня до сих пор не остригли и не побрили? Наверное, сообразили: если сделают это, то косвенно признают, что гнобят меня именно за внешность и ни за что другое. Они ведь даже переодеть меня не удосужились. Как будто не доперли мои «пилаты», какая получается карикатура – как я стою перед ними избитый, в разорванном хитоне. Наверно, подумали: раз журналистов на суд не пустили, то и все равно… А я все следствие и весь суд промолчал – не из гордости и, уж конечно, не из подражания кому-то, а из-за тупого, тяжкого, парализующего страха. Боялся: вот попытаюсь заговорить, а сам помимо воли запричитаю, заною, заскулю, как последний… не знаю кто… гондон… И вот теперь думаю: хорошо, что меня не постригли. Эта наружность все-таки хоть немного подкрепляла меня – никак нельзя было в таком виде скулить и падать перед ними на колени… Хотя, конечно, эта самая наружность меня и погубила… Эх, куда ж я полез, придурок? Какую роль хотел сыграть? В кого вырядился?.. И в кого меня теперь вырядят в этой психушке!..