В январе 1730-го, после смерти последнего представителя прямой мужской линии династии, ни Устав 1722 года, ни «Тестамент» 1727 года не были приняты во внимание Верховным тайным советом, фактически осуществившим «избрание» нового монарха согласно описанной в «Правде» ситуации, когда власть возвращается «народу», который устанавливает «непрямую» монархию. Анна Иоанновна, восстановив «суверенство», проигнорировала «Тестамент» и вернула к жизни Устав 1722 года своим манифестом от 7 декабря 1731 года «Об учинении присяги в верности Наследнику Всероссийского престола, который от Ее Императорского Величества будет назначен» [ПСЗРИ 1830, VIII: 601–602 (№ 5909)]. Императрица Анна не назначала наследника вплоть до конца своего царствования. Лишь 5 октября 1740 года, за 12 дней до смерти, она подписала завещание, передав престол новорожденному Иоанну Антоновичу. Однако, ссылаясь на Устав 1722 года и следуя букве закона, как верно заметил Л. Эррен, она нарушала его дух [Erren 2016: 358][476]. Императрица фактически отменяла его действие, описывая порядок наследования престола после нее, если Иоанн умрет, не оставив наследников: «…В таком случае определяем и назначаем в наследники первого по нем Принца брата его от выше означенной Любезной Нашей Племянницы <…>, а в случае и его представления других законных из того супружества рождаемых принцов всегда перваго таким порядком как выше установлено» [Внутренний быт 1880: 531]. Весь этот немецкий княжеский порядок наследования аннинской духовной весьма напоминал «Тестамент» Екатерины I. Весьма показательно, что самодержцы после Петра, используя его Устав для обоснования своей воли, начиная с 1727 года, тут же спешили пресечь завещательное право своих выбранных наследников и установить порядок наследования, и в этом смысле Павел I с его актом 1797 года оказался лишь последним монархом в этой цепочке.

Итак, «Правда воли монаршей» функционировала очень своеобразно в российской политической практике: Устав 1722 года, фактически отмененный в 1727 году, вновь получил силу в 1731‐м, но «Правда» не только не была переиздана, но и не была возвращена в продажу после изъятия в 1727‐м. Ни Анне, ни Феофану уже не было необходимости растолковывать «простосердечным» подданным «волю Государя». Окончательно Устав 1722 года теряет юридическое значение в Елизаветинскую эпоху, несмотря на существующее в историографии мнение, что он действовал до 1797 года.

Елизавета Петровна, вступив на престол в результате вооруженного переворота, совсем не принимает во внимание положения отцовского Устава. Она обосновывает свои притязания в первом манифесте от 25 ноября 1741 года двумя причинами: во-первых, по законному «праву крови» («по тому Нашему Законному праву, по близости крови к Самодержавным Нашим вседражайшим Родителям»), во-вторых, по «всеподданнейшему Наших верных единогласному прошению» [ПСЗРИ 1830, XI: № 8473][477]. Второй «обстоятельный» манифест от 28 января 1741 года разъяснял подданным, что кроме «права крови» Елизавета имела законные причины получить корону по духовной своей матери, которая была «недоброжелательными и коварными происками» графа А. И. Остермана «скрыта», а на престол не по праву была избрана Анна Иоанновна, даже не упомянутая в «Тестаменте» Екатерины I [ПСЗРИ 1830, XI: № 8476]. Таким образом, правомочность вступления Елизаветы на трон прямо противоречила Указу 1722 года и могла быть основана только на «Тестаменте», а значит, на идее «порядочного» наследования престола. Не случайно именно в Елизаветинскую эпоху появляется новый политический трактат, переосмысляющий вопросы суверенной власти и права наследования, и его анонимный автор фактически пересматривает «завещательную» концепцию «Правды воли монаршей» в пользу «наследования».