Уже ситуация 1725 года заставила подданных суверена, не оставившего завещания, действовать скорее согласно положениям «Правды», а не Устава 1722 года, где ситуация отсутствия завещания не была описана вовсе. Восшествие Екатерины I обосновывалось Уставом, но представлялось в манифесте от 28 января 1726 года как решение народа, «догадавшего» волю покойного по акту коронования («а понеже в 1724 году удостоил короной и помазанием Любезнейшую Свою Супругу <…> Императрицу Екатерину Алексеевну, за Ее к Российскому Государству мужественные труды»). При этом в качестве «народа», который «испытывал волю Государеву» «всякими догадами», согласно манифесту, выступали совокупно Синод, Сенат и генералитет. Именно они «согласно приказали <…> дабы все как духовного, так и воинского и гражданского всякого чина и достоинства люди о том ведали и Ей <…> Самодержице Всероссийской верно служили» [ПСЗРИ 1830, VII: 410 (№ 4643)]. Екатерина и ее правительство рассматривали «Правду воли монаршей» как основу легитимации своей власти, что явствует из указа от 21 апреля 1726 года о переиздании этого трактата, который был напечатан беспрецедентным для России XVIII века тиражом – 19 051 экземпляр [ПСЗРИ 1830, VII: 602–604 (№ 4870); Lentin 1996: 67].

Однако уже так называемый «Тестамент Екатерины I» порывал и с Уставом 1722 года, и с «Правдой воли монаршей», а вступление его положений в силу должно было привести к фактической отмене петровского закона. Тем не менее манифест от 7 мая 1727 года о восшествии на престол Петра II еще обосновывает его право на корону по «уставу и высокому определению тестамента», т. е. актом от 5 февраля 1722 года и завещанием Екатерины I одновременно [ПСЗРИ 1830, VII: 789 (№ 5007)]. Не менее странным выглядит и указ от 27 мая 1727 года «о винах Антона Дивиера и товарищей», которые «тайным образом совещались противу того Устава и высокого соизволения Ея Императорского Величества, в определении Нас к наследствию»; при этом законодатель предостерегал впредь «всех верных Наших подданных» говорить что-либо «противное вышепомянутым Уставу и Регламенту» [ПСЗРИ 1830, VII: 799–800 (№ 5084)]. Но вскоре последовал указ от 26 июля 1727 года об изъятии и запрете чтения всех документов, говоривших о преступлениях отца царствующего императора («ни под каким видом не держать и не читать»), и сюда были включены еще недавно защищаемые правительством Устав 1722 года и «Правда воли монаршей»[465]. Таким образом, эти акты теряли законную силу, а их упоминание полностью исчезло из законодательства до 1731 года. В манифесте от 10 октября 1727 года, сообщавшем о грядущей коронации, и вовсе было забыто о всяком завещании, власть Петра II обосновывалась исключительно «Бога милосердием» к «истинному и природному Государю». При этом автор манифеста прямо заявлял, что «от единаго токмо Вышняго Царя славы, земнии Монархи предержащую и крайнюю верховную свою власть имеют» [ПСЗРИ 1830, VII: 831–832 (№ 5131); 875 (№ 5179)][466].