Получается, что монарх прямо связывает интересы «своего государства» с собственными целями и руководствуется интересами этой «общности» в том числе в определении наследника, должного поддержать «вечное» бытие доверенного ему «Отечества» как наличного выражения исторической традиции и в то же время доходного домениального владения. В этом смысле Феофан, заявляя, что «власть верховная едину своего установления конечную вину имеет: всенародную пользу», только закрепляет идею общности интересов царствующих и подчиняющихся.

Однако народ и монарх у Прокоповича связаны друг с другом только договором о передаче суверенной власти. Как отметил Г. Д. Гурвич, отсутствие идеи «государства как юридической личности» у Прокоповича ведет к тому, что «он не делает никаких попыток приписать суверенитет государству»: сначала «суверенитет обретается <…> в руках народа, как известной совокупности, а затем переходит в руки суверенного органа, – монарха, отнюдь не воплощающего в себе народа; этот последний, как известное единство, продолжает свое существование и в монархии». Носителем суверенитета выступает каждый монарх, а не государство, и его власть одновременно происходит от бога и народа, поскольку, по словам Феофана, «воля Божия <…> волю народную двигнула и купно с оной сама действовала в установлении такой монархии», т. е. Феофан воспроизводит формулу «Omnis potestas а deo per populum», восходящую к Фоме Аквинскому. Последствия подобного рассуждения, а также учение Феофана об участии народа в определении воли покойного суверена, не оставившего распоряжения о наследстве («должен народ всякими правилными догадами испытывать, какова была или могла быть воля Государева» [Правда воли монаршей 1722: 34]), могли вести к выводам, противоположным тем, к которым пытался привести своего читателя автор «Правды воли монаршей»[463]. В частности, учение о договорной природе власти, народном суверенитете, суждение о качествах наследника и оценка его как достойного или недостойного занимать престол сыграли важную роль – возможно, помимо желания автора – в распространении и утверждении светских рациональных представлений о природе власти.

В то же время Петр вовсе не порывал с традицией наследования – ее просто не существовало[464]. Он скорее «изобретал» традицию, создавая из набора исторических прецедентов новую концепцию наследования, апеллировавшую к историческому опыту монархий, в том числе московской, а также к европейской контрактной теории. Обе концепции привлекали законодателя, поскольку укореняли и удревняли его власть, возвращая ее к истокам «обществ».