— Мы с Витей живем хорошо, дружно… Но любит он Томаса, не знает, что я его отец, называет меня дядей Игорем. Мне пока и этого достаточно…

— Ты уверен?

— Приходи, посмотри на него… Не веришь, что я могу быть отцом?

— О, более чем верю… но не знаю, поэтому и спрашиваю…

Наш разговор был прерван появлением Иосифа Михайловича — он приглашал послушать новые стихи наших поэтов. «Твои в бой вступают. Понимаю, что противостоять этому натиску невозможно, хорошо понимаю…» — сказал я Аделине тихо.

У Сережи и Володи помимо того, что оба они были талантливыми поэтами и вследствие этого пробились в любовники Аделины, наблюдалось еще одно сходство — их стихи никто никогда и нигде не печатал, и у обоих были абсолютно нулевые шансы на публикацию в совковой системе. Стихи Сережи считались слишком абстрактными и заумными для социалистического реализма, в них существовали не реальные объекты и явления, а их образы — они словно пришли из Серебряного века, из эпохи символизма. У Володи, напротив, лирика была ясной, прозрачной, но слишком грустной для соцреализма, без необходимого оптимизма, с чуждыми совковости божьими храмами, куполами, колоколами, конями, чувственными женщинами, бесшабашными мужчинами и всевозможными звездными фантазиями. Когда мы с Аделиной вошли в столовую, Володя читал:

Это о наших-то чекистах, которые с «горячим сердцем и чистыми руками», это о нашем-то народе богоносном?! Потом Володя читал навеянное Делом двенадцати, с горьким осадком от предательства тех, кого считал друзьями. Кое-что я потом по горячим следам записал:

Володя исполнял стихи в манере, больше свойственный чтецам-декламаторам, чем поэтам, — это было выразительно и доступно. Сергей, напротив, читал нараспев, с подчеркиванием больше музыкальности рифм, чем поэтического смысла. Мне, признаться, была ближе поэзия Володи. Это потом, много лет спустя, когда Сережа стал знаменитым и его стихи исполнялись выдающимися артистами, я понял и глубину, и образность его поэзии. А тогда, честно говоря, не понимал, что судьба свела меня невзначай с гениальным поэтом — обычный эффект неведения и непризнания современниками значительности и даже величия происходящего на их глазах. Я не был исключением, я, как и все, был остроумцем на лестнице. Но Аделина, отдаю ей должное, уже тогда понимала масштаб таланта того, «кто раньше с нею был», может быть, именно потому, что знала его ближе всех.

Валерий в тот вечер был молчалив, озабоченный понятно чем, не брал в руки гитару и не пел. Я знал, что история с его докторской диссертацией всё еще тянется, причем тянется со всё меньшей надеждой на положительный исход. «Есть новости?» — спросил я. Валерий махнул рукой: «Давай не будем это вспоминать. Для меня докторская эпопея закончена. Аделина права — нам здесь не жить». Подошла Бэлла, потащила меня за рукав в сторону: «Не расспрашивай его, Валере тяжело это переживать во второй раз, раннюю гипертонию он уже на этой гребаной диссертации заработал — сама тебе всё расскажу…» Я, конечно, кое-что знал и раньше, но рассказанное Бэллой позволило представить историю в виде трагикомедии времен развитого социализма в четырех актах с прологом и эпилогом. Даю будущим драматургам синопсис соответствующего сценария бесплатно. При наличии некоторого таланта и чуть-чуть воображения написать этот сценарий не составит труда.