— Артур пытался отстоять своего коллегу?

— Не знаю… Похоже, он получил мощный втык за потворство подобным диссертантам, вплоть до угрозы прекращения деятельности Совета. Думаю, что Артуру не дали рта открыть. С ним поступили так же, как они хотели поступить с Валерой.

— Что вы собираетесь делать, если не секрет?

— Какой там секрет, Игорь… Валера увольняется с предприятия, и мы сразу же подаем на выезд в Израиль. Валере, конечно, откажут, но он морально готов стать безработным отказником. Я надеюсь сохранить работу в конторе Иосифа Михайловича. Слава богу, работа не секретная. Перебьемся, пока не разрешат выезд…

— Может быть, не следует так торопиться? Не сомневаюсь, что Валеру возьмут в Институт математики — там же не такие идиоты, как в нашем ведомстве.

— Всю жизнь искать место, где нет идиотов-антисемитов, ты знаешь, как-то утомительно… Валера чувствует себя в этой стране человеком второго сорта, не верит, что здесь что-то изменится. И я не верю… Тебе, наверное, трудно понять, что значит всё время быть человеком второго сорта.

— Почему же трудно, совсем даже не трудно… Я в некотором смысле тоже человек второго сорта, как и любой другой, кто не поддерживает этот режим. Хорошо понимаю и тебя, и Валерия. Просто… просто не хочу, чтобы такие люди уезжали, — здесь же создается творческий вакуум…

— Валера тоже очень не хотел уезжать, но он не видит тут будущего для себя. Оставаться кандидатом наук или защищать еще одну докторскую — в обоих этих вариантах есть что-то унизительное и убогое.

От эпилога этой трагикомедии я пока воздержусь, обещаю вкратце изложить его в следующей главе нашего повествования, чтобы не забегать здесь вперед. Тот вечер у Иосифа Михайловича получился невеселым — все эти истории с корейским самолетом, Делом двенадцати, сионизмом и прочим складывались в отвратительную, раздражающую глаз и ум картину на стене комнаты без дверей. Неясное поведение Аделины тоже тяготило меня… Припоминается, что это была едва ли не последняя встреча нашей компании в полном составе. Всё начало рассыпаться, распадаться, и каждый последующий шаг распада был ударом для меня.

Первым где-то через год уехал в Америку Сережа. Он женился к тому времени на женщине, у которой то ли бабушка, то ли дедушка были еврейского происхождения, и они отправились по израильской визе сначала в Вену, а потом через Италию в Нью-Йорк. Стихи Сережи, никогда не публиковавшиеся на родине, вскоре появились в русскоязычных американских изданиях. Он сам стал издавать иммигрантскую газету, писать острые публицистические статьи, его популярность быстро росла… Все эти подробности я узнал, конечно, много позже, а тогда он просто исчез, и только один раз случайно я услышал его интервью по радио «Свобода». Сергей шутил по поводу своей жизни в Америке среди любопытных русскоязычных иммигрантов Бруклина, говорил о своих планах издания сборников стихов и статей. На вопрос о том, хотел бы он издаваться в России, Сережа ответил кратко словами Марины Цветаевой: «Моим стихам, как драгоценным винам, настанет свой черед». Он, между прочим, оказался прав…