Для Арона и Наташи с отъездом дочери настали нелегкие времена. Арон не стал дожидаться доносов, а сам пошел в партком института и чистосердечно донес на самого себя, что его дочь уехала в государство Израиль. Партком по достоинству оценил «честный поступок» Арона и тут же учредил общее собрание коммунистов факультета для обсуждения «персонального дела коммуниста A. M. Кацеленбойгена».

У меня сохранилось подробное описание этого собрания, сделанное по рассказам очевидцев. Я собрался было досконально воспроизвести его здесь для потомков, начав эпически: «Собрание началось…» Но вдруг мне стало ужасно противно делать это, да и читателям, подумал я, уже, наверное, опостылело вникать в подобный совковый бред. Знаю по себе: когда пытался из любопытства читать протоколы средневековой инквизиции, то очень скоро уставал от этого идиотского занудства. В русском языке есть замечательное слово «мракобесие» — выразительное, емкое, бьющее наотмашь. Бывает мракобесие религиозное и бывает мракобесие атеистическое. Совковое мракобесие объединяло в себе и то, и другое под крышей «единственно правильного» мракобесного учения, сдобренного патриотическим пафосом, заостренным на любовь к вождю. Испытывая отвращение, исключительно для цельности картины, приведу тем не менее максимально сжатое изложение того собрания.

Итак, собрание началось с выступления секретаря парткома факультета — доцента и кандидата наук, к слову сказать. Он объяснил коммунистам, что дочь профессора А. М. Кацеленбойгена, предав родину, уехала в государство Израиль, которое, как известно, является «центром мирового сионизма, оплотом еврейского буржуазного национализма и агентурой американского империализма». Секретарь подчеркнул, что задача парторганизации — перекрыть все пути проникновения ползучей сионистской заразы в наши ряды. Затем было предоставлено слово «виновнику торжества». Арон очень кратко сказал примерно следующее: его дочь — взрослый самостоятельный человек; это исключительно ее выбор, на который он как отец повлиять никак не мог; ее отъезд вызван чисто личными причинами и не имеет никакого отношения к сионизму. На заданный из зала вопрос, осуждает ли он поступок дочери, обвиняемый повторил, что это не его выбор, и не имеет никакого значения, осуждает он этот не свой выбор или нет. Арон отказался осудить дочь, как того требовал от него зал, и ограничился тем, что «огорчен отъездом дочери». Выступавшие после него подчеркивали, что коммунист A. M. Кацеленбойген не осознал чудовищности предательского поступка своей дочери, которой советский народ дал образование и работу по специальности, и требовали исключить его из партии. Еще все единодушно просили администрацию уволить профессора из института: «Человек, не сумевший воспитать свою дочь честным гражданином нашей социалистической Родины, не может быть допущен к воспитанию молодежи». Особенно сильное впечатление произвело выступление доцента Рабиновича. Он сказал, что каждый советский человек еврейской национальности должен внести свой личный вклад в борьбу с сионизмом. «Мои дочери, — подчеркнул доцент, осуждающе обратившись в сторону Арона, — замужем за людьми с исконно русскими фамилиями. Так они воспитаны, и я счастлив, что являюсь последним Рабиновичем в нашем роду. Таков ответ моей семьи сионизму». Выступивший последним ректор института попытался смягчить безжалостно суровый настрой коммунистов. Он сказал, что не согласен с тем, что Арон Моисеевич якобы чего-то не осознал: «Товарищ Кацеленбойген не пытался скрыть случившееся в его семье, он сам поделился с товарищами по партии своей бедой». Далее ректор пояснил, что товарищ Кацеленбойген, безусловно, будет отстранен от преподавательской работы с пересмотром его должностных обязанностей, но рекомендовал по партийной линии ограничиться строгим выговором с занесением в личное дело. «Сами знаете: дети, к сожалению, не всегда слушаются нас», — резюмировал ректор. Вспомнив о своих непутевых детях, коммунисты единогласно согласились с ним.