Третьей уехала в Израиль Аля. Так получилось, что из всех официальных вызовов из Израиля для семьи Кацеленбойген, до их квартиры дошел один-единственный на имя Али. Было ли это издевательской уловкой компетентных органов или их случайным недосмотром по халатности, никто никогда не узнает, но именно так повернулось колесо судьбы. Арон в сердцах хотел выбросить документ в помойное ведро, но… Аля воспротивилась этому. Она внимательно вгляделась в красиво оформленный документ со всевозможными печатями, сказала, что выбросить его всегда успеется, и ушла в свою комнату. На следующий день, за ужином, Аля с этим документом в руках произнесла перед семьей историческую и судьбоносную речь, о которой мне потом много рассказывали со смесью горечи и гордости ее родители. Смысл этой, к сожалению, полностью утерянной речи можно передать следующими краткими тезисами. Тезис первый: она, Аля Кацеленбойген, приняла твердое решение воспользоваться внезапно предоставленной ей возможностью подать заявление на выезд в государство Израиль на постоянное жительство. Тезис второй: она не сомневается, что скоро получит разрешение, поскольку «у них нет абсолютно никаких формальных оснований отказать лично ей». Тезис третий: в Израиле у нее будет возможность немедленно добиться вызова остальных членов семьи, в том числе путем протестного обращения к известным сенаторам американского Конгресса. И тезис четвертый, как она сказала, самый главный: ее самостоятельный отъезд, учитывая папину ситуацию, является единственной возможностью сдвинуть с мертвой точки проблему эмиграции всей семьи, проблему будущего для Даника и т. д. Этот меморандум девушки вызвал семейную бурю. Арон разругал ее за безответственность и сказал, что отпустит девочку одну в чужую страну только через свой собственный труп. Наташа нервно расспрашивала дочь, как та видит свою жизнь в Израиле без семьи. Аля отвечала, что не пропадет — у нее уже есть там друзья по Ленинграду, что ей обещали помочь поступить на факультет общественных наук Бар-Иланского университета и даже получить там стипендию. «Да к тому же, — добавила она, — вас вскоре отпустят ко мне». Даник восхищенно смотрел на сестру и произнес только одно слово: «Круто!» Когда семейная перепалка закончилась и все отправились спать, Наташа пришла к Але, обняла ее, расплакалась и сказала: «Я знала, что таким будет твое решение, я горжусь тобой!» Потом постепенно все свыклись с тем, что Аля уедет одна.

Родители Али знали, что она тяготится всё больше и больше тем, что происходит в стране. После института Аля была распределена воспитателем в начальную школу для детей с ментальными проблемами. Она скоро поняла, что не любит свою работу, но главное — ее ужасно угнетала совковая казенщина и в преподавании, и в отношениях в коллективе. Она едва не сорвалась однажды по совершенно пустому и глупому поводу. В тот раз за ней после работы зашел приятель, одетый совсем не по-советски с точки зрения немолодого, зацикленного на пресловутой «советской скромности» учительского коллектива. На следующий день директриса пригласила Алю в свой кабинет, показала ей план работы на следующую четверть, а потом неожиданно сказала: «Хотела задать вам, Алина Ароновна, один интимный вопрос, связанный с вашим вчерашним другом, уж простите… Меня, как старого партийца, интересуют, конечно, настроения современной молодежи…» Она замолчала, как бы ожидая согласия на интимную беседу, и Аля, напрягшись, ответила: «Конечно, Вера Сергеевна, задавайте…» И тогда директриса произнесла нечто совершенно немыслимое, никакому рациональному мышлению недоступное, но, разумеется, из совкового репертуара: «Могли бы вы, Алина Ароновна, отдаться мужчине, не признающему диктатуру пролетариата?» Вопрос был настолько невероятным, что Аля на мгновение потеряла дар речи. Потом подумала, что это шутка, но лицо начальницы было не просто серьезным — оно было ответственно серьезным. Оправившись от шока, Аля вдруг ощутила, как боится эту старую партийную суку, для которой диктатура пролетариата, по-видимому, важнее всех человеческих чувств. Этот страх был вбит в поколения советских людей, и Аля почти автоматически поспешно ответила: «Конечно, нет, Вера Сергеевна…» Она потом рассказала об этом родителям — они посмеялись: «Можно себе представить, как эта рептилия проверяет перед каждым разом, не изменил ли ее мужик своих взглядов на диктатуру пролетариата». Но на Алю этот нелепый эпизод оказал совершенно неадекватное удручающее воздействие — она теперь презирала в себе тот непонятно откуда взявшийся страх. «Почему я не ответила ей достойно, почему не нашла правильные слова, чтобы поставить на место наглую окаменелую идиотку? Неужели этот страх поселился во мне навсегда? Бежать, бежать…» Ей разрешили выезд без задержки; были сборы, бесконечные обсуждения, что взять и чего не брать ни в коем случае, прощания, слезы, просьбы, обещания и проводы в аэропорту «Пулково» на рейс Ленинград-Вена. Арон категорически запретил мне ехать в аэропорт: «Там всех провожающих фиксируют, фотографируют и потом посылают информацию на работу. Тебе это абсолютно ни к чему…» Я согласился, что ни к чему: «Ты, Арон, кажется, начал понимать природу Совка, и меня это радует».