Вскоре после этого собрания Арона отстранили от чтения лекций и перевели с должности профессора кафедры на должность ведущего научного сотрудника моей лаборатории — так я внезапно стал начальником своего учителя и научного шефа. Нельзя не признать, что репрессивные меры партии в отношении Арона послужили на пользу отечественной науке, — он мог теперь полностью посвятить себя нашим научным разработкам. За несколько лет до отъезда Арона мы сделали очень много и в публикациях, и в оформлении ряда технических идей, которые впоследствии получили развитие и широкое использование в реальных системах. Я знал, что в библиотеке института будут уничтожать книги Арона, и, чтобы предотвратить это, превентивно забрал всё в лабораторию. Но предотвратить вымарывание ссылок на его книги и учебные пособия из лекционных программ я, конечно, не мог…

Впрочем, близился естественный конец всему этому мракобесию, наступали удивительные, наверное, уникальные времена в истории России — стремительная ломка всех советских отношений и совковых принципов, неоднозначное, противоречивое, сложное время на острие бритвы… Академик Андрей Сахаров был возвращен из ссылки, и ему позволили съездить за границу, где он встречался с лидерами западных стран. Вопреки партийным установкам академика избрали делегатом Первого Съезда народных депутатов; с трибуны Кремлевского дворца съездов он публично осудил Афганскую войну — немыслимое прежде дело, и делегаты-коммунисты клеймили его как изменника родины… Но их время было на исходе — председатель Верховного Совета РСФСР Борис Ельцин выложил свой партбилет на стол президиума последнего съезда КПСС. Начался спонтанный массовый выход коммунистов из партии. Привыкшие к постоянному дефициту продуктов советские граждане внезапно поняли, что знакомая им на протяжении десятилетий нехватка товаров — еще цветочки по сравнению с созревшими в недрах развитого социализма ягодками… Ввели карточки на водку, муку, макароны, крупы, сахар, подсолнечное масло и тому подобное — по ним один раз в месяц можно было приобрести строго ограниченное количество означенных товаров. Сосиски, которые прежде можно было, дождавшись своей очереди, взять с применением бойцовских качеств, теперь совсем исчезли. Можно было, конечно, отстояв в очереди, купить без талонов подгнившие картошку и капусту. В провинциальных городах молодые люди узнавали о рыбе и мясе из воспоминаний стариков, а в столицах появились прежде невиданные рыбные особи под странными названиями — простипома, бельдюга, путассу, хек, о которых раньше знали только коты, а также ледяная рыба с белой кровью. Дожившие до развитого социализма немногочисленные петербургские интеллигентки с аккуратными седыми буклями неодобрительно относились к гастрономическим экспериментам советской власти и выражали свое недовольство сдержанно, но очень конкретно: «Раньше были сиги и карпы, а теперь бельдюги и простипомы». Витрины и прилавки магазинов имели устрашающе голый вид; для поддержания остатков оптимизма на них были разложены элегантные пирамиды из спичечных коробок и банок с морской капустой. Те, кто попробовал съесть содержимое этих банок, рассказывали, что это гадость… Жесткая партийная узда слабела, размывалась твердая почва под ногами властных структур, хоть как-то сдерживавших выхлопы низменных народных инстинктов, и на поверхность образовавшегося болота выползли многочисленные фашистские организации. В Румянцевском саду на набережной Невы собирались антисемиты, обвинявшие во всех бедах России международный сионистский заговор против русского народа. Народное юдофобство выползало на свет божий в самых неожиданных и отвратительных формах.