Изучение латыни захватило его, как на протяжении веков это случалось со многими мальчиками, – не только мужеством языка и высокомерной категоричностью фразы, но также личностями говоривших, чьи роли он невольно примерял на себя. Римский стоицизм, внутренний запрет поддаваться давлению страха, боли, мимолетных чувств – все это нужно подростку, желающему быть сильным и не знающему своей силы. Косте такая надменная невозмутимость, как понимал Тагерт, была сейчас просто необходима. Когда Костя влюбился в одноклассницу Катю, он то и дело оказывался сокрушен собственными чувствами, а потому находил в чеканных римских максимах нечто вроде обезболивающего. Почтение к древним римлянам он перенес на преподавателя латыни, в котором от древнего римлянина не было ничего. Что же до Тагерта, который вечно принимал отношение к латыни за отношение к себе, он полюбил Костю Якорева вместе со всеми его порывами и страстями, столь противоречащими как римскому стоицизму, так и личным правилам самого латиниста.

Одной из страстей Кости Якорева была музыка. Он записывал городские шумы, звуки леса, голоса птиц, перестук колес электрички, превращал в семплы и целыми ночами колдовал над ними в компьютере. Подобно алхимику, он прогонял через реторты программ обрывки народных песен, переговоров на милицейской волне, щелчки прибора Гейгера, замедленные в десятки раз, а потом нанизывал на какую-нибудь странную мелодию, сыгранную на компьютерных клавишах. Музыка выходила инопланетная, но Тагерт с интересом слушал диски, записанные для него учеником. Вероятно, немалая доля интереса приходилась на личность композитора.

Минуло немало времени с той поры, как Тагерт покинул маленькую домашнюю школу, но с Костей Якоревым они изредка созванивались и встречались. Костя с отличием закончил школу и учился на третьем курсе МФТИ. К своим девятнадцати годам он превратился в высокого плечистого юношу с внимательными веселыми глазами, сильного, с большими кистями рук, словно созданными для простого физического труда. С окружающим миром Костю связывал огромный, неутолимый интерес и предчувствие близкой всеобщей гармонии. Именно это предчувствие обостряло в нем неприятие лжи и несправедливости как препятствий на пути к столь близкой цели.

Вспомнив про Костю Якорева, Тагерт засмеялся от радости. В таком решении собирался пышный букет совпадений: высокий, широкоплечий Костя вполне мог сыграть царя и супруга Пенелопы. Он артистичен, прекрасно двигается, у него громкий голос. Костя по-прежнему сочиняет и может написать музыку для спектакля. За что бы ни брался Якорев, он все доводит до совершенства. Наконец, они, можно сказать, друзья, и спектакль может стать великолепным воплощением их дружбы.