Глава 19 Две тысячи пятый

Глава 19

Две тысячи пятый

Татьяна опять удивила. Никто не умел так обманывать ожидания, как Вяхирева. Это она договорилась с какими-то крановщиками, сама хихикая призналась. Утром Павел Королюк не нашел свою машину на обычном месте. «Субару» стояла на крыше бывшей трансформаторной будки, причем к зеркалам были привязаны рвущиеся в небо связки воздушных шаров. Вроде это на шариках машина взлетела на крышу. Конечно, когда опускали на землю, поцарапали. Нет, Павел не ругал Таню, но и умилиться не сумел: смех смехом, а ремонт ему делать.

Или черепаха, которую Вяхирева ему подарила. Принесла на свидание. Зачем? Кто просил?

– Ты не умеешь радоваться!

Чему тут радоваться? Он своему деду полусумасшедшему в квартиру черепаху принесет? Пришлось три дня таскать несчастное животное в институт, пока не нашлась добрая душа, Анаис из седьмой группы, приютившая пресмыкающееся.

Но чем сильнее она выводила его из равновесия, тем острее радовали минуты одушевленной близости. Никогда, даже после женитьбы, Королюк не забудет тишину полузашторенной комнаты, крап дождя на стекле и восхищенный светлый шепот:

– Паш. От тебя та-ак вкусно пахнет!

– Чем?

– Мной.

•

С Костей Якоревым Тагерт встретился на Воробьевых горах. Крепко, до боли пожимая руку, Костя смотрел на доцента с высоты почти двухметрового роста, но не свысока, а как если бы они были ровесниками и ровней. По крутым дорожкам и мосткам они спустились к реке. Костя рассказывал обо всем, что случилось за несколько месяцев. Он встречался с женщиной намного старше его, говорил, что рад принимать чужие правила и желания, он устал от себя, от вечных прислушиваний к собственным мыслям, устал придираться к людям, которые вечно все делают не так.

– Не представляешь, какая радость уступать без раздумий, – воодушевленно говорил Костя.

– Сейчас устрою тебе радость, – усмехнулся Тагерт.

Он принялся рассказывать о театре, о пьесе, о музыке, о которой непонятно, какой она должна быть, и о танцах, которые полностью зависят от музыки. Якорев внимательно слушал бывшего преподавателя, кивал, глаза его вперялись в невидимую даль, туманились. Наконец, он сказал:

– Ее зовут Ириной. Правда, есть в этом имени что-то ночное? И еще что-то нечестное?

– Так что ты скажешь про театр? – недоуменно спросил Сергей Генрихович.

– Почему самый умный из греков дольше всех ехал домой? Два варианта: он не спешил или он не самый умный.

– Костя, ты забываешь про гнев богов.