Тагерт нервничал: он не предупредил о визите и не знал, как встретит его Костя и даже дома ли тот. Сам факт этого посольства означал признание собственной вины. Что ж, Сергей Генрихович и впрямь чувствовал себя виноватым.

Дом, в котором жил Якорев, был построен в год смерти Сталина. Просторную четырехкомнатную квартиру выделили Костиному деду, генералу и секретному ученому в ракетно-космической отрасли. Впервые побывав в гостях у Якоревых, Тагерт подумал, что такую барскую квартиру ни при каких обстоятельствах не смогли бы получить ни мать, ни отец Кости: в шестидесятые и семидесятые годы государство невысоко ценило философию даже в самых верноподданнических ее проявлениях. Ракетами средней дальности такую квартиру заработать еще можно, а кристально-чистым марксизмом, пусть экспортной сборки, – уже нет. Предыдущее поколение выживших в войне и сталинских репрессиях обеспечило своих потомков не только квадратными метрами, но и возможностью бороться за жизнь не столь отчаянно. Точнее, платить в этой борьбе не любую цену.

Если бы не смягчение климата, стали бы отец и мать Кости Якорева разводиться? Мирная, расслабленная жизнь, похоже, ослабляет и семейные узы. Когда жизнь опасна, полна тревог и испытаний, когда государство готово истреблять граждан даже за мнимую нелояльность, устои семьи оказываются продолжением государственных устоев. Сколько семейных дел выносилось тогда на суд месткомов, партийных ячеек, трудовых коллективов? Государство и общественность не стесняясь входили в спальни, на кухни, вмешивались в семейные споры, отбирали детей у осужденных. В таком суровом мире большинство мужей и жен жмутся друг к другу, потому что семья кажется убежищем, где больше доверия, тепла, где могут простить то, что не простят за дверями дома. Хотя что он, Тагерт, в этом понимает? «А вот Костя, пожалуй, лет через десять сможет заработать на такую квартиру», – неожиданно подумал Сергей Генрихович, нажимая на кнопку лифта.

•

Дверь открыла Елена Марковна, дама лет пятидесяти пяти, статная, немного отяжелевшая. Ее индийские черные кудри исчерчены нескрываемой сединой. Вероятно, в юности Елена Марковна была красива южной, несколько переслащенной красотой, но теперь она едва ли слишком заботилась о впечатлении, производимом на окружающих. Она носила очки с тяжелыми толстыми линзами, как бы отделявшими от лица глаза, в свою очередь тоже несколько преувеличивающие доброту.

В прихожей некоторое время просили прощения: Тагерт извинялся за вторжение без приглашения, Елена Марковна – за то, что сына нет дома, а она сама давно хотела пригласить Сергея Генриховича, да все как-то откладывала.