Якорев заговорил, похоже, только для того, чтобы заглушить голос матери:

– Я похож на прокаженного?

– ?

– На сифилитика? Может, от меня плохо пахнет? Или, не знаю, я напоминаю преступника?

Тагерт невнятно помычал. Костя продолжал:

– Почему в театре ко мне относятся как к разносчику инфекции?

– С чего ты так решил?

– Как они на меня смотрят! Особенно Марианна ваша. Я думал, работать над чем-то сообща – это объединяет, здесь дружба рождается, даже больше, чем дружба. А если нет, какой в этом смысл?

– Костя, уверяю тебя…

– Я не хочу, чтобы тебе приходилось выбирать между ними и мной. Поэтому ухожу.

«Элементарное свинство и непорядочность», – звучал вдали голос Елены Марковны. Одна из бровей Тагерта опустилась, другая продолжала парить примерно посередине лба.

– Костик, можешь помыть ягоды наконец? – попросил он.

Якорев быстро взглянул на Тагерта, пожал плечами и вышел. За две минуты, пока Костя отсутствовал, латинист пришел в себя. Когда на письменном столе, заставленном разнообразной компьютерной техникой, оказалось блюдо с нежно-оранжевыми плодами, он произнес:

– Угощайся.

– Спасибо, пока не хочу, – буркнул Якорев, словно первый же откушенный кусок мушмулы показал бы его готовность к компромиссу.

– А вот это уже мелко, Константин. Все равно, что не пожать протянутую руку. Я для тебя выбирал, думал о тебе. Прояви благородство.

– Да мне, может, нельзя это есть, – сказал Якорев, беря с самой вершины мушмулу, блестящую каплями воды. – Мне половину продуктов врачи запретили.

С минуту друзья молчали, жуя и приглядываясь к фруктам, чтобы не смотреть друг на друга. Наконец, Сергей Генрихович произнес:

– По существу скажу тебе так. Ты прав, Костя. Ты всегда – не почти всегда, а всегда без исключений – прав. Ты праведник и совершенство.

– Ну и зачем ты это мне говоришь? К чему эти насмешки?