Это не значит, что романы случаются только между преподавателями и студентами второго типа.

•

На первый семинар Лия Чеграш пришла с опозданием в сорок минут. Учитывая, что пара начиналась в полдень, опоздать на нее мог лишь человек недюжинный. К первой паре опаздывают многие: кто-то проспал, кто-то долго выбирал, в чем пойти, кто-то опоздал на электричку. К первой паре иногда опаздывают даже преподаватели. Опоздать на сорок минут на третью пару способен только человек, напрочь утративший инстинкт самосохранения. На первом семинаре объявляются условия, при которых на сессии преподаватель наградит студента зачетом или хорошей оценкой. На первом занятии можно понять, чего ждать от преподавателя, какие у него привычки и чудачества, насколько он опасен. Но если студент пренебрегает первым семинаром, значит, он полагает, будто может совладать с любым преподавателем.

Разумеется, Лия Чеграш слышала про Тагерта, равно как про политолога Могарышкина и Нариманову с кафедры всеобщей истории. В каждом институте имеется сколько-то имен, которыми студенты-старожилы с удовольствием запугивают новичков. Истории про жестокость, вероломство и неуравновешенность таких чудовищ передаются из поколения в поколение, обрастая устрашающими подробностями. Однако главная мифология – не в историях. Сидит, к примеру, в буфете за одним столом пара новичков, а с ними – матерый второкурсник. И вот, поигрывая ключами от машины, второкурсник снисходительно спрашивает:

– Ну а по всеобщей-то у вас кто?

– Нариманова, – хором отвечают новички, радуясь, что ими интересуется такой бывалый человек.

– Ого! Ну, удачи вам, пацаны, – загадочно улыбается ветеран.

– А что? Что такое? – тревожатся новобранцы.

– «Что-что»… Увидите.

После такого «увидите» наступает полуминутное молчание, когда первокурсники с застрявшими в воздухе вилками и пирожками испуганно переглядываются и думают о будущем. Вот в эти полминуты и творится настоящая институтская мифология, и незамужняя энтузиастка Нариманова, как бы ударившись оземь, обращается в яростную валькирию с портфелем, вероятно, набитым окровавленными зачетками.

Впрочем, собственный миф творят и педагоги. Образ, несомый студенческой молвой, и образ, который видит изнутри сам преподаватель, всегда отличаются. Между двумя этими образами идет постоянная перекличка, которая сказывается на самочувствии и поведении легендарного педагога. Скажем, профессор Уткин считает себя громовержцем, а пострадавшие студенты – Чернобылем на колесиках. Непримиримого противоречия тут нет: и громовержец, и истеричный деспот вызывают страх, поддерживающий оба образа. Однако, когда доцент Агейко полагает себя Казановой-энциклопедистом, а студентки воспринимают его как занудного прилипалу, в такой коллизии заложено множество драм, способных навредить не только учащимся, но и масляноглазому энциклопедисту.