Риторико-философское общество «Дефиниция» созывалось раз в месяц, сюда порой заглядывали аспиранты и даже преподаватели. С одной стороны, это придавало собраниям бо́льшую представительность, возвышало первокурсников до почетного равенства со взрослыми. С другой – в присутствии преподавателей студенты робели и предпочитали отмалчиваться. Поэтому Тагерту больше нравились те встречи, в которых участвовали одни студенты.

Здесь пытались дать определения слов, которые почти невозможно определить, притом что смысл этих слов вроде бы понятен каждому. Понятен-то понятен, но только начни обсуждать этот смысл, и выясняется, что у каждого он свой. Размахивая руками, повышая голос, обижаясь, участники спорили о том, что такое «грязное», «интеллигенция», «фашизм».

Заседание началось с получасовым опозданием. К назначенному часу явились всего три человека, ждали пополнения, сидели в темноте, говорили тихо, словно без света нет места и звуку. Вплыла Вера Бородима, зажгли лампу, и все отметили, что сегодня Вера нарядилась и накрасилась, как для танцевальной вечеринки. Кажется, она немного нервничала. Наконец, к собравшимся присоединились аспирант Рома Гутионов, ростом с подъемный кран, а также робкая первокурсница Нина Трощук. Свет лампы мягко вынимал из темноты рельефы лиц. На сегодняшнем заседании договорились обсудить, кто такой «нормальный человек».

– Нормальный человек – тот, кто соблюдает нормы, то есть правила, – отчеканила Лиза Никульшина.

– А если сами правила ненормальные? – насмешливо возражал Анзор Сардаров. – По-твоему, в фашистской Германии не было правил?

– Это не считается.

Накручивая на палец локон каштановых волос, Вера Бородима задумчиво произносила:

– По-моему, нормальный человек – это такой человек, с которым легко быть собой. Нормальный человек – он не вообще, а именно для меня нормальный. Хороший.

Вера улыбалась так мечтательно, что все подумали: о ком это она? Иван Сушенко, секретарь «Дефиниции», записывал все определения и главные возражения в толстую тетрадь. Тагерт наслаждался этими спорами – не потому, что в них якобы рождается истина, а потому, что в такие моменты открывалась картина человеческой пестроты, как если бы он видел одновременно семь или восемь спектаклей, идущих на маленьких сценах.

Аспирант Рома хмыкнул. Не случайно хмыкнул, но так, чтобы его хмыканье услышали и оценили.

– Что? – подозрительно спросила Вера.

– А если ты… Нет, не ты, другой кто-нибудь… Если вору в законе с кем-то легко быть собой, значит, для него нормальные люди – уголовники? бандиты? убийцы? – насмешливо перечислял Гутионов. – То есть возможна такая ситуация, когда вор и убийца признается нормальным человеком?