Куч всё устроил. Узбекский паспорт, который Москвич хранил скорее как реликвию, был приведен в порядок. Трудоустройство референтом в Ташкенте состоялось; объективка с фотографией в галстуке полетела диппочтой. Со студии съехал, вещи закинул к матери; мать кормила его салатом из крабовых палочек вместо «Юрагима» и кривила губы: «А жить там где собираешься?» – «У Куча на Анхоре квартира пустует…»

В ташкентском аэропорту его провели через ВИП. Гостеприимно улыбалось октябрьское солнце. Теплый ветер сдул с него всю московскую усталость.

Родина упала на него, горячая, со своими запахами, голосами и всхлипами. Город за его отсутствие похорошел – привыкая быть столицей отдельного государства, со своим антуражем, рассаженными везде елками…

Через два дня Москвич уже шел на работу. Шею приятно сжимал галстук, костюм благоухал химчисткой, как когда-то школьная форма первого сентября.

Еще через неделю купил щенка спаниеля и стал заботиться о нем.

По вечерам бегал с ним вдоль Анхора, останавливаясь и слушая плеск воды.

Раз в неделю гонял мяч – для сбрасывания жиров, нагулянных на московских пельменях. С женщиной пока не торопился.

Тридцать один, пора делать семью. Взять девочку помоложе, обучить ее технике счастья. Посадить денежное дерево, родить сына, можно еще дочку, для биоразнообразия.

Только вначале машину. Да, «мерс», он так еще в Москве решил.

Скоро родина стала надоедать. Нет, он не жалел, что вернулся. Не жалел, честно. Таланты его оценили, только платили за них мало.

«Деньги сейчас не главное», – говорит Куч, отгоняя от плова мух.

«А что – главное?»

Куч достает пакет:

«На, возьми…»

Сквозь целлофан просвечивают пачки.

Москвич вяло отводит руку Куча:

«Мне пока хватает…»

Сам уже прикидывает в уме, на что потратит. Сантехнику в чувства привести. Заполнить ледяные просторы холодильника. Матери отослать, чтоб губу не кривила. Если останется – отложить на машину. Только фиг «останется»…