– Луат тут ни при чем, – быстро сказала Саида, подняв голову.

– Да? – озадаченно спросила я.

– Это Хаджиб и его бандиты не дают мне прохода. Что же мне остается? Кому рассказать о своем горе?

Из глаз ее покатились слезы, и она убежала, стремительно, как стрела.

Я медленно пошла по коридору, минуя комнаты, в которых жили монахини, и увидела группу детишек, которые послушно пили молоко. Среди них был один сахравийский малыш, на верхней его губе смешными белыми усами пузырилось молоко. Я взяла его на руки и вынесла на солнышко поиграть.

– Эй, куда это вы его несете?

Ко мне подбежала встревоженная молодая монахиня.

– Это же я! – улыбнулась я и поздоровалась с ней.

– Ох, как ты меня напугала!

– Какой красавчик этот малыш! Такой здоровенький!

Я заглянула в его черные глазищи и провела рукой по кудрявым волосикам.

– Ну, иди ко мне! – Монахиня приняла его в свои объятия.

– Сколько ему?

– Четыре года, – ответила она, целуя его.

– А Саида попала к вам уже взрослой?

– Она была уже большая, лет шестнадцати-семнадцати.

Я улыбнулась, попрощалась с монахиней и поцеловала маленького карапуза. Он смутился и опустил голову. Что-то до боли знакомое мелькнуло в его личике. Кого же он напомнил мне, этот малыш?

По дороге мне то и дело встречались военные, направлявшиеся в сторону поселка. Правительственные здания были обнесены плотными рядами колючей проволоки. В крошечном помещении авиакомпании собралась целая толпа терпеливо ожидавших своей очереди людей. Откуда ни возьмись вынырнули незнакомые журналисты; они сновали туда-сюда, словно какие-то праздные зеваки. В поселке, когда-то таком спокойном, царило тревожное оживление. Чувствовалось, что надвигается зловещая буря.

Я поспешила домой. На ступеньках у входа сидела Гука.