– Сань-мао, Гэйбль спрашивает, будешь ли ты сегодня купать Халифу.

Халифа – самый младший братишка Гуки. Он страдал от кожной болезни и каждые несколько дней его приносили ко мне, чтобы я помыла его медицинским мылом.

– Ах да, – рассеянно ответила я ей, открывая дверь. – Конечно, несите его.

Во время купания большеглазый Халифа не слушался и вертелся.

– А ну-ка встань! Хватит баламутить воду!

Я села на пол, чтобы помыть ему ноги. Он схватил мокрую щетку и стал колошматить ею по моему склоненному затылку.

– Сначала Хосе укокошим, а потом – тебя! Сначала Хосе укокошим… – распевал он в такт ударам, словно это была детская песенка. Ошибки быть не могло. Меня как громом оглушило. Сделав над собой усилие, я взяла себя в руки, домыла Халифу, завернула его в большое полотенце и понесла в спальню. Я прошла эти несколько шагов, словно проваливаясь неверными ногами в мягкую вату. Не помню, как я вообще добралась до спальни. В состоянии полной прострации я осторожно вытерла Халифу.

– Халифа, что ты только что сказал? Повтори, пожалуйста, будь умницей.

Халифа схватил книжку, лежавшую возле моей подушки, и с радостной улыбкой произнес:

– Вот придут партизаны, ага? И укокошат Хосе и Сань-мао!

Захихикав, он потянулся к стоявшему рядом с кроватью будильнику, явно не понимая смысла сказанных слов.

Ошеломленная, я завернула Халифу в старую рубашку Хосе и понесла его в дом Хамди. Дверь была открыта. Я передала малыша в руки матери, Гэйбль.

– Спасибо! – улыбнулась Гэйбль, нежно обняв сына. – Халифа, а ну-ка скажи: «Спа-си-бо»!

– Партизаны укокошат Хосе и Сань-мао, – вновь запел мальчик, бойко крутясь в объятиях матери и показывая пальцем на меня.

– Ах ты паршивец!

Добродушное лицо Гэйбль залилось краской. Она перевернула сына, чтобы отшлепать его.

– За что его наказывать? Он же не понимает, что говорит, – со вздохом бессилия сказала я.

– Прости! Прости! – чуть не плакала Гэйбль. Взглянув на меня, она потупила голову.

– Кто бы мы ни были, все мы божьи дети, все мы дети Мауланы! (Маулана по-хассанийски означает «бог».) Зачем же вы отгораживаетесь от нас?

– Мы не отгораживаемся! Ведь и Гука, и малыши, все с вами дружат. Мы же не такие. Прости нас, прости, пожалуйста, – причитала Гэйбль. По щекам ее текли слезы стыда, она промокала глаза рукавом.