– Гэйбль, что ты несешь! Не смеши людей! – прикрикнул на мать старший брат Гуки Башир, неожиданно возникший на пороге. Он бросил на меня косой взгляд, холодно ухмыльнулся и, отодвинув занавеску, вышел вон.

– Не огорчайся, Гэйбль, у молодежи свой взгляд на вещи. Не стоит извиняться.

Я похлопала ее по плечу и поднялась. На душе было паршиво, как в детстве, когда тебя несправедливо обидели и ты не знаешь, как теперь быть. Шатаясь, я, как в тумане, побрела домой.

Совершенно подавленная и с пустой головой, я даже не услышала, как в дом вошли Хосе с Афелуатом.

– Сань-мао, нужна твоя помощь. Не отвезешь меня в воскресенье за город?

– Что? – не расслышала я, занятая своими мыслями.

– Помоги мне, пожалуйста. Мне надо съездить домой, – прямо, без обиняков сказал Афелуат.

– Это невозможно, кругом партизаны.

– Я гарантирую вашу безопасность. Очень тебя прошу.

– У тебя что, своей машины нет?

Я была настолько подавлена, что последние остатки вежливости растеряла. Вступать в разговоры совершенно не хотелось.

– Сань-мао, ведь я – сахрави, – терпеливо уговаривал меня Афелуат, глядя мне в глаза. – Местным сейчас не выдают разрешений на выезд. Что с тобой сегодня? Обычно ты все сразу понимаешь. Может быть, сердишься на что-то?

– Ты же полицейский! К чему тебе меня просить?

– Да, я полицейский. Но и сахрави тоже, – сказал он с горькой усмешкой.

– Зачем ты нас впутываешь? – вдруг вспылила я и, не в силах сдерживаться, перешла на крик. – Все равно нас убьют, а наши сердца скормят собакам.

Из глаз моих брызнули слезы; я дала волю чувствам и, сидя на полу, разрыдалась.

Хосе, переодевавшийся в другой комнате, выбежал, услыхав мои громкие всхлипы. Они с Афелуатом растерянно посмотрели друг на друга.

– Что с ней? – спросил Хосе, нахмурив брови.

– Не знаю, – недоуменно ответил Афелуат. – Я начал говорить, а она вдруг расплакалась.

– Даже если я умом тронулась, тебя это не касается.