Хосе одет в зеленые шорты и рубашку цвета хаки, на ногах – высокие баскетбольные кроссовки, на голове – зимняя шерстяная кепка. Согнувшись, он собирает хворост – ни дать ни взять подневольный крестьянин-горемыка из старинного русского романа. Хосе совсем утратил испанские черты и скорее похож на выходца из Восточной Европы. Он всегда хлопочет больше других, и ему это нравится.

Угрюмый Идрис сидит на высоком камне и курит. Глазки у него маленькие, взгляд живой. Обтянутое кожей лицо приобрело в вечерних сумерках желтый металлический оттенок; по нему, как всегда, блуждает вялая насмешка. На работе он плохо ладит с европейцами, да и своих соплеменников не особенно жалует, зато с Хосе они не разлей вода. Ветер треплет полы его длинного до пят синего балахона. Если приглядеться к нему, можно подумать, что он не сахрави, а выходец из Тибета, непостижимое дитя Гималайских гор.

В полдень, когда мы выезжали, на мне был купальный костюм; теперь я набросила сверху пальто Хосе и натянула белые носки из козьей шерсти, достающие мне до колен. Косы мои давно расплелись; в руке я держу миску, в которой неторопливо взбиваю яйца.

Таня не выходит из палатки: все в пустыне ее пугает, она боится даже Идриса. Мать ее уехала на Канарские острова, Джерри собрался с нами в поход, оставаться дома в одиночестве она боялась, потому и поехала с нами, в расстроенных чувствах и с трехмесячным младенцем на руках; даже смотреть на нее жалко. Жизнь в пустыне явно не для нее.

Хосе развел огонь. Я бросила миску с яйцами и побежала в сторону расположенной поодаль рощицы.

– Куда ты? – окликнул меня обычно неразговорчивый Идрис.

– За сосновыми ветками! – не оборачиваясь, крикнула я.

– Не ходи в чащу! – донес до меня ветер его голос.

– Не волнуйся! – снова крикнула я на бегу.

Вбежав в лес, я резко обернулась. Фигурки вдали были крошечные, словно шахматы, расставленные на песке. Странное дело: там, у палаток, казалось, что деревья шумят на ветру совсем близко.

В густом лесу глаза не сразу привыкли к темноте. Я разглядела кучу веток, но не сосновых, а казуариновых, и пошла дальше в глубокую темную чащу. В полоске тусклого света передо мной предстало нечто, чего я никак не ожидала увидеть.

Это был каменный домик, белый, с полукруглой крышей, без окон и без дверей. Какую зловещую тайну хранит его темное чрево? Что за свирепое чудовище дышит там внутри?

Ветер прошелестел в деревьях и снова подул на меня. Вокруг сгустились тени, восторжествовали силы тьмы.

Я с усилием сглотнула и попятилась назад, не сводя с домика глаз. Уже почти выйдя из чащи, я ухватилась за ветку дерева и принялась ее рубить. Обрубив до половины, с силой потянула ее, затем обернулась, чтобы еще раз взглянуть на таинственное строение, и оно показалось мне знакомым, словно я бывала здесь во сне. Я застыла на мгновение, и вновь мне почудилось, будто кто-то тихо дышит в лесу. По телу побежали мурашки, и я, волоча за собой ветку, побежала прочь из чащи, чувствуя чье-то холодное дыхание за спиной. Пробежав несколько десятков метров, я увидела, как костер, над которым колдовал Хосе, вдруг заполыхал вдали, словно соревнуясь с только что угасшим закатом.