– Не фурычит? – осведомился Валя и растерянно провел рукой по лицу. – И чего теперь делать?

Он достал мятую сигарету и задумчиво зажал между губ. В этот момент за моей спиной вдруг звякнул дверной колокольчик. Раздались медленные, тяжелые шаги. Звук эхом отдавался в тишине застывшего Арбата. От неожиданности я вздрогнул и хотел обернуться, когда увидел, что у Вали изо рта выпала сигарета, а во взгляде, устремленном мне за спину, читался ужас.

– Чего теперь делать?! – прогремел мне в затылок сильный, властный голос. – Да хоть бы палочкой в бездумье не махать!

Все-таки набравшись смелости обернуться, я успел увидеть широкое лицо, волевой подбородок, темные, сурово глядящие исподлобья глаза и белоснежный парик. А затем со всей силы получил по лбу тупым предметом и ошалело заморгал, пошатываясь.

– Ломоносов с ложкой! – безумно заорал Валя.

Огибая застывших людей, он бросился бежать, а за его худой спиной в пелене зависших снежинок потянулся узкий просвет. На что рассчитывал психиатр, непонятно, ведь при таком раскладе выследить его не составляло никакого труда. Впрочем, Ломоносов остался на месте. Только укоризненно покачал головой и, поправляя пышное жабо, заметил:

– Ну и друг у тебя. Раз – и наутек. Нехорошо.

– Он всегда так. – Я потер лоб и поморщился. – Со временем привыкаешь.

Ломоносов вдруг широко, добродушно улыбнулся.

– А я вот только отужинать собрался, а тут вы набедокурили. – Он махнул ложкой на дверь вареничной, откуда вышел. – Люблю это место. Вареники вкусно лепят. Да и вопросов не задают, косо не смотрят. То ли думают, что я зазывала какой трактирный, то ли, что актер из театра. – Он кивнул в сторону театра Вахтангова и громогласно захохотал. – Вот при жизни бы никогда не подумал, что стану своим двойником прикидываться!

– Так вы правда Ломоносов? – осторожно спросил я.

Он не ответил. Лишь глянул сурово, затем прищурился, высматривая вдали снующего в толпе Валю, и вдруг исчез. В один миг, будто и не было никого. Только на мостовой, где он стоял, снег растаял, а мне лицо жаром обдало.

Всего пару секунд спустя Ломоносов появился на том же самом месте. За шиворот он, словно нашкодившего котенка, крепко держал Валю. Стукнул его хорошенько ложкой по лбу и отбросил в снег. Потом повернулся ко мне и степенно произнес:

– Да. Я – Ломоносов. И можно на «ты» – я сам из простых.

– Что ж ты, Михайло?! – обиженно воскликнул Валя, потирая лоб. – Мы в честь тебя и университет, и проспект, и метро. А ты рукоприкладство применяешь?

– А что ж еще к вам, негодяям, применять? – Ломоносов сурово усмехнулся. – Ведь вы, собаки бездомные, равновесие межмирское нарушили.