–
– Я больше не могу разговаривать с океаном, – поднимаясь с колен, призналась Аяана, потом достала осколки сосудов из рюкзака и положила их на верстак. – Ты можешь починить вазы? Они разбиты. Я приехала ради этого.
Лай Цзинь зачерпнул глину, замедлив вращение круга, но не переставая лепить, мять, растягивать, создавать.
Аяана завороженно наблюдала за плавными движениями рук, чувствуя, как тяжесть в груди ослабевает.
– Ты сможешь что-то сделать? – спросила, имея в виду – с разбитыми вазами, с разбитым сердцем, с разбитым миром, а также с пропавшим Мухиддином.
Лай Цзинь заново прочитал позу гостьи: сгорбленные под гнетом горя плечи, печально опущенную голову. Он остановил гончарный круг, чтобы взять ее руки в свои.
Наполовину готовый сосуд смялся.
Прикосновение.
Аяана горячо ответила на рукопожатие.
Время перестало существовать.
– Значит, ты теперь живешь здесь? – неловко кашлянув, кивнула она.
– Да.
– А что с «Цингруи»?
– Ее убили.
Аяана обессиленно закрыла глаза, добавив незабвенный корабль к преследовавшим ее призракам утраченного. Она уже перестала задаваться вопросом: «Почему?»
Новые репродукции Чжао Уцзи были выдержаны в небесно-голубых тонах. Темно-синие, красные и черные мазки выделялись, точно цветные шрамы на светлом фоне. Если бы Аяана знала слово «палимпсест», то использовала бы его при описании. Закат и вечно новое сияние открывали иную кожу на древней душе.
Дождь забарабанил по крыше. Воробьи нахохлились на карнизе.
Аяана развернулась, выбежала за порог, чтобы посмотреть на них, прокомментировав:
– Птицы прощения.