Затем вытерла со щек влагу. Капли дождя. Слезы. Они намочили одежду и кожу. Очищающая вода стекала, омывая сердце.

Лай Цзинь встретил девушку с красным полотенцем и проводил ее к уже включенному горячему душу. Свернутый бежевый халат предусмотрительно лежал на деревянной скамье.

Позднее, подкрепив силы супом, они проговорили до рассвета. В основном вспоминая работы Чжао Уцзи и улыбаясь над историями о пластиковых лягушках и уточках, до сих пор плавающих по бескрайним просторам океанов. Аяана рассказала об исполнении роли Потомка и своей потребности сбежать от этой доли.

– Я хотела вновь обрести море. – Пауза. – Но оно больше не откликается мне.

Наконец они очутились в безмолвии, которое отдыхает между словами. Вплыли в него. Сместились, чтобы сесть ближе, еще ближе, пока тела не соприкоснулись. Послышалось чириканье воробьев. Аяана с Лай Цзинем посмотрели в сторону птиц прощения.

Он подумал, что собеседница ссылалась на провал великой кампании по изгнанию этих пичуг, до сих пор преследовавших дух нации, так как наверняка уже знала эту историю, как знала и то, что они вернулись, несмотря на все обрушенные на них кары. Птицы прощения. Отныне Лай Цзинь называл их только так.

– Мой отец отправился в море и больше никто его не видел, – прошептала Аяана. Их глаза встретились. – Мы до сих пор ждем его возвращения.

Ее взгляд спрашивал, знал ли Лай Цзинь об этом. В его взгляде отражалось подобие ее горя. Сегодня именно это требовалось увидеть Аяане. Именно поэтому она обвила руками шею мужчины и спрятала лицо у него на груди. Он притянул девушку к себе, достаточно разбираясь в жизни, чтобы понимать: сейчас слушать важнее, чем говорить.

Ночь. Впервые за все время пребывания в Китае Аяана увидела звезду, о которой говорила наставница Руолан, – никогда не заходящую звезду, посвященную богине Доу Му. Как же не хватало настоящей темноты, не разбавленной неоновыми вывесками, не затуманенной облачным покровом. В глубине этой ночи, пока Лай Цзинь спал, Аяана услышала шедший будто изнутри нее самой мотив на арабской лютне, исполненный одинокой душой на перекрестках между мирами, между войнами. Тогда девушка в мужской рубахе встала с постели, приблизилась к окну и выглянула наружу, пытаясь обнаружить песню в странных чужих небесах.

Аяана все еще плакала. Она хотела рассказать, что утратила силы продолжать торговаться за существование на мандаринском. Хотела объяснить, что ее мечты затопило потоком языков, погружая в молчание. Но слов не осталось.

На следующий день они сидели вдвоем на скамье, которую Лай Цзинь смастерил под изгибом древней ивы и установил в таком месте, откуда можно было почти разглядеть, если прищуриться особым образом, встающее над заливом Ханчжоу солнце среди смога, заслонявшего обзор. А иногда – перистые облака. Щупальца, тянущиеся по небу. На воде сверкали медные блики. Четыре упитанные утки совсем близко проплывали мимо. Они никому не принадлежали, просто объявились в один прекрасный день, уставшие, потрепанные. Видимо, отстали от стаи, как предположил Лай Цзинь.