– Знаете – как?

– Не знаю, но попытаюсь. Пришла посылка, попробую кое-что сделать…

И вот первая попытка использовать театральный грим, чему Ольга обучилась еще за кулисами Пряжского драмтеатра. С Максом занимаются «соло», подпорка в лице Майи отсутствует, и сын напрягается: зрачки расширены так, что не видно радужки. Казалось бы, самое время расслабиться, а чернота не проходит, и лицо потряхивает мелкой дрожью. Ольга не кисточками и тампонами работает, как профессиональные гримеры, – пальцами, когда зеркало души ощущаешь тактильно, и, как я вижу, ей через контакт передается чудовищное напряжение.

– Тише, успокойся… Сейчас сделаем из тебя солнышко – будешь сам светиться и другим свет давать!

Она сооружает что-то вроде клоунского макияжа, когда вместо привычного облика возникает неожиданный, сбивающий стереотипы образ. Поначалу солнечная раскраска не в силах скрыть болезненные гримасы (у Макса натуральный тремор лица!), но вскоре умелые и нежные пальцы успокаивают бурю на физиономии.

Прихлебывая свой «деготь», Ковач молча наблюдает.

– Кажется, работает… – произносит задумчиво. Я помалкиваю, а Ольга, с облегчением вздохнув, говорит:

– Ладно, иди. Грим не стирай, походи с ним до вечера.

Это еще одна подпорка, залог того, что струна не порвется и мелодия прозвучит. До вечера Макс несколько раз подходит к зеркалу, вглядывается в себя, даже пытается что-то подправить. А потом вдруг выходит из комнаты, и я вижу в окно, как он беседует с Майей, указывая на свою физиономию. Не знаю, в чем тут соль, но Ковач прав: это – работает!

Ольга полностью отдается процессу, гримируя на кухне желающих. Чтобы упорядочить прием, составляется график, и тут поселение облетает известие: кто-то устроил разор в мастерской! Ковач в кои веки отправился передохнуть, дверь не запер, а теперь извольте радоваться: бюсты сброшены на пол, портреты исчерканы, на зеркалах – следы ударов (хорошо, те из железа).

В очередной раз двор заволокло туманом, и из белой пелены то и дело кто-то выныривает и тревожно вопрошает:

– Слышали, да? Кто же это, у кого рука поднялась?!

Мы по очереди посещаем место святотатства. Ущерб не бог весть: бюсты можно подправить, портреты тоже подлежат реставрации. Тут не Эрмитаж, паники, как после атаки на рембрандтовскую «Данаю», быть не должно; а паника – есть! Что-то сдвигается в нашем мирке, нарушен фундаментальный ход вещей, и в воздухе повисает невысказанный вопрос: что теперь будет?!

Тревога усиливается из-за того, что Ковач заперся у себя в доме и никого не хочет видеть. А тогда – все претензии к Ольге; и все вопросы к ней, потому она и сидит на кухне, где на время прекратили кашеварить. Как всегда, никто ничего не видел, зато соображений – масса. Виноваты те, кому места не досталось, кто мотается сюда из райцентра! Нет, виноваты другие, кого Ковач не берет, люди устали ждать у моря погоды! А еще звучит рефрен, мол, оттого безобразия, что даром всех селите! И денег за сеансы не берете!