Несколько мгновений Волгин ошеломленно разглядывал знакомый вензель – ИВ.

– Что с ней? – наконец выговорил он. – Она жива?

Его вдруг пробил холодный пот. Он испугался, что в ответ услышит: «Нет».

Но подросток кивнул: жива, и это было счастьем. Волгин перевел дух.

– Где она?

– В лесу. Я оттуда. Ее держат взаперти.

– А где девочка?

– Там же.

Капитан осторожно помял варежку в ладони, словно хотел убедиться, что она настоящая. Казалось, мягкая, податливая шерсть домашней вязки еще хранила человеческое тепло.

– Хелена велела передать, что Хельмут сейчас нападет на тюрьму, – нервно взъерошив волосы на макушке, сообщил подросток.

– Это невозможно, – усмехнулся Волгин. – Все входы и выходы перекрыты американскими войсками. Он просто не сможет попасть в город.

– Он уже в городе! – отчаянно выдохнул Удо.

* * *

Вязкая тьма сгустилась над Нюрнбергом. Тьма, а еще предощущение чего-то мрачного, тяжелого, грозового.

Внешне в этот вечер все выглядело буднично: как всегда, вспыхнули и разогрелись редкие фонари на улицах, прохожие торопились к домашним очагам, по тротуарам бродили патрули, которых, впрочем, было больше обычного.

В тюрьме шли последние приготовления к казни, однако осужденные пока не знали об этом. Геринг задумчиво застыл у семейной фотографии, расположенной на столике, Риббентроп читал, Йодль чистил зубы, Штрейхер неистово молился.

Солдаты, прильнув к оконцам в дверях, наблюдали за происходящим в камерах.

Испуганные шумом крысы разбегались по катакомбам. В темноте, рассекаемой острыми лучами фонарей, двигались темные фигуры. Много фигур. Десятки и сотни. Солдатские сапоги тяжело ступали по лужам.

А по пустынной улице, ведущей к воротам тюрьмы, неспешно шел священник. Он ежился от пронизывающего ветра; в руках были четки и Библия.

Видавший виды «Виллис» обогнал его, едва не окатив из лужи; священник смиренно перекрестился и продолжил путь.