В машине, подпрыгивая на ухабах, сидели Волгин и Удо. «Виллис» затормозил у блокпоста, Волгин протянул охраннику пропуск, тот кивнул. Удо двинулся было следом, но охранник преградил ему путь.

Не тратя времени на пререкания, Волгин выхватил из планшета потрепанную карту. Удо поспешно расставил на ней химическим карандашом крестики. Эти крестики обозначали выходы из старинных катакомб.

Волгин влетел в здание. Стремительно преодолевая лестничные пролеты, он молил только об одном – чтобы Мигачев оказался на месте, в своем кабинете.

У дверей кабинета нервно вышагивал Зайцев. Он увидел несущегося капитана, и лицо его вытянулось.

– Где Мигачев? – крикнул Волгин.

– У себя… А в чем дело? Ты не улетел?

Волгин распахнул дверь. Полковник, склонившийся над документами вместе с Гудманом, недовольно обернулся.

– Товарищ полковник, разрешите!.. – Не дожидаясь ответа, Волгин расстелил на столе карту. – Срочная информация. Диверсанты движутся на тюрьму. Они нападут здесь, здесь и здесь! Подымайте охрану.

* * *

Хельмут испытывал давно забытое и очень приятное чувство возбуждения.

Сейчас он уже мог признаться себе, что последние полтора или даже два года, с той самой поры, когда осознал, что война катится к мучительному и бесславному поражению, что дни гитлеровского рейха сочтены, он находился в состоянии глубокой депрессии.

Страшно понимать, что все, во что верил, рушится на глазах. Великая страна с ее великими идеями расползалась на части, будто сгнившая дерюга. И Хельмут испытывал чувство отчаянья, поскольку никак не мог этому противостоять.

Зарождение подпольного движения дало Хельмуту смутную надежду на то, что жизнь его прожита не зря, что еще может случиться что-то по-настоящему важное. Однако, наблюдая за солдатами своего отряда, он был разочарован. Опустившиеся люди, и в их руках находилась судьба победы? Тогда понятно, почему дело кончилось так плачевно.

Хельмут не испытывал иллюзий насчет реалистичности плана. Наскоком взять тюрьму и освободить этих подонков, которые виноваты в нынешнем унизительном положении Германии? Любой военный скажет, что в нынешних условиях это практически невозможно. Но когда он понял, что операция все-таки состоится, он действительно воспрял духом.

Каким бы ни был исход, он все равно лучше, чем это унылое и бесцельное прозябание. Судьба солдата – умереть в бою. И Хельмут сейчас был готов к смерти больше, чем когда-либо до этого. Но прежде всего он готовился к бою, и при мысли о большой схватке с противником у него сладко кружилась голова.

Он чувствовал себя сейчас так, будто вместо вязкой и тягучей жидкости ему в жилы впрыснули молодую и свежую кровь; у него стучало в груди и в висках, движения стали легки и пружинисты, будто у полного сил зверя.