— А где водка? — остановил его капитан.
— Водка? Извините, но вам лучше не пить, господин капитан. Я вижу, как вы задыхаетесь… сердце у вас неважное…
— Давай, давай сюда! Не болтай попусту! Сорок лет пью — никогда не вредила.
— Оник принес бутылку и, наливая стакан, прикинулся огорченным и даже сердитым:
— Нельзя пить, если плохо работает сердце!..
Капитан опустошил стакан до дна, закусил и вытер усы.
— А ты, Оник, кажется, хороший парень! Я не думал, что среди большевиков есть такие.
— Есть и получше меня, господин капитан!.. Только я не большевик.
— Не большевик? Вы все это говорите. Но ты думаешь, что я так наивен, что не различу большевика? Я их знаю! В семнадцатом году едва ноги от вас уволок.
— Из Армении бежали, господин капитан?
— Какая там Армения! — из Питера. Я в армии до штабс-капитана успел тогда дослужиться, понял?
Мелик-Бабаян опорожнил еще стакан и прищурился.
— Не понравились мне большевики! Если бы не убежал, наверняка повесили бы вниз головой.
— Многие остались, господин капитан, и ничего не случилось.
— Да, только угнали в Сибирь.
— А некоторые генералами стали…
Мелик-Бабаян поднял на него осоловевшие глаза.
— Ах ты, сукин сын! Да как ты смеешь меня пропагандировать? Вот и ври, что ты не большевик!..
На этот раз Онику трудно было определить, шутит капитан или сердится.
Оник начал мысленно упрекать себя в неосторожности. Как бы не лишиться расположения капитана. Ведь от Мелик-Бабаяна он не раз узнавал важные новости, которые немедленно сообщал в комитет. Единственный армянин в штабе капитан пользовался полным доверием немцев. Кто мог еще с ним в этом поспорить — это командир одной из рот, старший лейтенант Карагян. Это был человек лет сорока, сухой, чопорный и злой. Разные слухи ходили о нем в легионе. Одни уверяли, что он в самом начале войны изменил Красной Армии; другие говорили, будто он еще до войны перебежал границу и обосновался в Германии. Все это были слухи — точно никто не знал. Карагяна сторонились и боялись не только армянские легионеры, но даже немцы, служившие в его роте.