И, если так посудить, кто может их винить?
— Кроме того, — добавляю я, уворачиваясь от фонтана брызг, когда Бел сбивает очередную камеру, — они по профессии наблюдатели, а ты колошматишь их глаза. В центре их лабиринта теперь слепое пятно. Они не знают, что может в нем скрываться, и не спешат это выяснять, потому что не хотят быть убитыми. Они тянут время и ждут, когда мы выдадим себя.
Бел поворачивается, глядит на меня впечатленно, и я сияю.
— Ну ты даешь, — говорит она. — Доктор
— Мне нравится, как ты это говоришь.
— Да?
— Как будто это сверхдержава, а не семнадцать лет жизни с букетом нервных расстройств.
Она пожимает плечами.
— Почему это не может быть и тем и другим?
Я застенчиво улыбаюсь, но говорю только:
— Сейчас налево.
На этот раз Бел бросает неуверенный взгляд на указания, нацарапанные на повязке. К этому времени она уже заметила, что мы им не следуем.
Все, как оно и должно быть. Если мы двинемся к ним напрямую, нас сразу убьют. У нас есть крошечное окно, в несколько минут, пока они в растерянности будут пытаться понять, что мы задумали. Разумеется, они будут опасаться красноволосого кровавого урагана, весело идущего рядом со мной. Это наш шанс, и мы должны им воспользоваться.
Последняя камера. Последнее «хрясь» и снег из дробленого стекла.
— Хватит, — говорю я.
Надеюсь, хватит. Те четыре минуты, что мы здесь пробыли, кажутся месяцами. Восемьдесят или около того миллилитров пота, которые я выделяю, кажутся океаном. Моя рубашка приклеена к спине.